Четвертый день

Серега ликвидатор вернулся из командировки. Молча пьем у меня на кухне.
Концентрат наструган пластушинками, поверх намазан тушняк невнятного
происхождения. Серега говорит, что боевой трофей.
Анюта, доча моя, приносит картинку. На ней серегин взвод на построении. Все
рослые, широкоплечие. Краше и пафоснее, чем в жизни.
Глажу дочины светлые волосы. Поправляю на плечах мамкину растасканную
кофту. Хвалю. Отсылаю в комнату – учить уроки и гладить школьную форму.
Рисунок остается. У Сереги дергается щека.
Говорю, что, мол, моя вина. Девчонкам такое рисовать не надо. Вот выпишут жену
из больницы, надо будет серьезно поговорить.
Серега медленно качает головой. Водит пальцами по рисунку. Наконец, выдает –
пусть от парней хоть такая память останется.
За циклом, как за сектором – кого комиссуют по ранению, кто рассудком потечет,
пропадет без вести, сопьется. Или кремируют с почестями, а прах бетоном зальют.
Только и будет, что детский рисунок да фото с вытаращенными глазами в личном
деле.
Я Серегу со школы знаю – сейчас понесет. И точно.
Нынче, говорит, стояли на замене в одном чистеньком блоке. Население – голимая
интеллигенция.
Идет, Серега, значит, патрулирует. И видит – стоит нескладный паренек в очёчках,
бородка клочками, сам – жердина под метр девяносто. Плакат в руках держит.
Серега уродился коренастым, а паренек как его увидел, так ссутулился, что вроде
уже ликвидатор на него сверху вниз смотрит.
Интересуется, отчего молодой человек слоняется без дела.
Тот отвечает, что, мол, вроде как баландер. У Сереги после контузии со слухом так
себе.
Баландер – существо полезное. А почему здесь валандаешься? И вообще – из кухни
какого ведомства?
Парниша было плакат прятать. Тупее сложно что-то придумать. Тут-то его и
заломали.
Кольнули-шугнули, он всех сдал. А дальше по цепочке пошли. Приняли человек
пятьдесят. Кружок реформаторов-пацифистов.
Дескать, раз у них самосбора нет, значит, всех ликвидаторов распустить надо. Там
в основном воду два препода мутили. Этих – в расход, а молодежь по этапу на
восстановительные работы.
Пусть убедятся, что самосбор таки есть. И ест. Кого и как.
Пьем еще час и расходимся. Мне завтра на работу.
Утром перед уходом бужу Анюту. Форма отглажена – порежешься. И красный
значок прицеплен. Активистка, не баландер.
Вечером слышу через стенку возню. Странно. Бабулька-соседка уже шесть циклов
как померла.
Стук в дверь. Димка. Не сразу даже узнал.
Помню хануриком с сальными патлами в грязной толстовке, а тут –
представительный мужчина. В костюме и волосы чистые.
Соль спрашивает.
Офигеваю. Иду на кухню. Димка вежливо так говорит с Анюткой. Обещает
подарить плюшевого медведя.
Доча заявляет, что в двенадцать лет медведи не актуальны. И вообще она скоро
сошьет себе куклу-ликвидатора.
Возвращаюсь. Димка что-то перестал улыбаться. Сухо поблагодарил и был таков.
На другой день после работы навестил жену. Ей больничный продлили.
Расстроилась. Успокаиваю. Говорю, чем лучше пролечат, тем дольше ремиссия.
Врать – паршивое занятие, а что делать?
Снова вечером шебуршание за стеной. Пришел Димка. Про мать расспрашивал –
на что жила, как померла.
Извинился за шум. Говорит, еще толком вещи не распаковал.
Любопытно мне стало. Предложил помощь.
Пошли к нему.
В жилъячейке тот еще бедлам. Помню, как у бабы Нюры все было. Ни одна вещь не
на своем месте. Где уже чисто, а где и пыль старая лежит.
И запах новый, как вареным. Димка хоть и попроще прикинут, чем вчера, но все
равно выделяется. Чужой какой-то.
Про запах говорит, мол, спагетти приготовил. Предлагает попробовать.
Хрен знает, что за зверь эти спагетти, но не отказываюсь.
Под это дело Димка бутылку «казенки» достал. Разговорились.
Он, как ушел, в другом блоке неплохо устроился. Добрые люди помогли на ноги
встать. Интересные дела проворачивали.
Но потом по ротации прислали новых ликвидаторов. Им прежнюю долю занесли со
всем почтением.
Мало.
Занесли еще столько же.
Снова мало.
Короче, лавочка накрылась. Бузить не стали. Расползлись кто куда.
Димка посетовал про мать, что его не дождалась, и что семьей вот не обзавелся.
Про Анюту вспомнил. Девка эвон подросла, хоть тоща, как полвесла.
Темнит сосед, но поддакиваю.
«Казенка» дрянь. После третьей примерещилось, что одна спагеттина
пошевелилась.
Пора бы домой. Димка особо не задерживает. Не последний день живем.
Пересечемся.
Утром было хреново. Вроде и выпил всего ничего.
В обед едва полпорции концентрата осилил. Потливость, хотя жара нет. Суставы
крутит.
Пофиг – в водке дело или в спагеттях. Если димкины дружки такое ликвидаторам
заслали, то ясно, за что их попятили.
Два дня маялся, на третий попустило. Соседа, к слову, не видно, не слышно.
В дверь стучал – без толку.
На четвертый день Анюта с утра говорит, мол, папка, тебя как подменили. А я и
сам чувствую – прёт. Какой там на фиг концентрат – пенобетон на сухую зажую.
На работе две с лишним нормы выполнил. Мастер обещал, что если продолжу в
таком духе, то в конце цикла на доску почета повесит.
В больницу на лифте не поехал – по лестнице сбегал. И чего мне раньше эти
двадцать этажей на своих двоих не шагалось?
Жрать только охота. Ладно, дома догонюсь.
Обещали жену завтра выписать. Она на меня смотрела и улыбалась, сказала, что
помолодел.
Спускаюсь. Надо будет на завтра какой-то подарок придумать. Анюта уже
открытку нарисовала.
Димка у квартиры ждет. Спрашивает, не желаю ли червячка заморить?
Шлю к енотовой матери.
Сосед не отстает, зовет к себе. Хочет извиниться-объясниться.
Иду. Случись чего – не в коридоре же ему морду бить?
Снова бутылка «казенки», вместо лапши концентрат. Водку не трогаю, запиваю
чаем.
Димка ласково так интересуется о самочувствии. Молчу. Говорит, что так теперь
всегда будет. Советует на работе не геройствовать, чтобы внимания не привлекать.
Предлагает упаковку лапши для жены – болеть перестанет.
Тут-то у меня один да один в мозгах и сложилось. Хватаю Димку зашкварник и
спрашиваю, мол, может сразу Серегу накормить?
Тот улыбается, хвалит за догадливость. Говорит, что всем только добра желает. От
его лапши еще никто не умирал. А про ликвидаторов такого не скажешь. Поэтому среди
них нужны свои люди.
Или будет как в том далеком блоке.
Мне историй рассказывать не надо – наслушался, как твари самосборные сначала
милейшие люди, а потом во время самосбора половина дверей из строя выходит.
Тащу Димку на выход. Он хватает со стола нож. Отстраняюсь. Поздно.
Первые три удара я даже не почувствовал. Лампочка в глазах не потухла, значит,
надо бить в ответ.
Димка никогда драться не умел. Сунул ему под дых, чисто чтоб напор сбить, а
потом с локтя по челюсти добавил.
Сосед к стене отлетел. Вместе со столом.
Поднимается. Кровь зеленую с губы облизывает.
Нападает. Нож я почти правильно поймал. Лезвие в ладони застряло. Фиг с ней, с
болью. Язвить твою! У меня тоже кровь зеленая!
Димка орет, суетится не по делу. Нож пытается достать. Проворачиваю ладонь,
лезвие ломается.
Бью наотмашь. Димка отлетает к батарее. Труба лопается, течет горячая вода.
Пытается встать. Ломаю об него табурет.
Что тут еще есть? Батарея!
Димка подбивает мне ноги. Падаю на него. Вместе с батареей.
Он тычет обломком ножа в живот. Отрываю кусок трубы – все одно на соплях уже
висит.
Закручиваю вокруг димкиной шеи. Сопротивляется. Хрипит.
Слышен хруст.
Обмяк.
Отползаю. Вода смешивается с кровью. Моей и его.
Стук в дверь. Иду. Придерживаю распоротый живот. Шатает.
Смотрю в глазок. Анюта. Спрашивает, что случилось.
Отвечаю – с папой все хорошо. Нет, дочка, папа дверь не откроет. Я тебя очень
люблю. Позови дядю Сережу.

Подписаться
Уведомление о
0 Комментарий
Inline Feedbacks
View all comments