Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы…

Второй рассказ из сборника «Истории одного служащего»

Автор: младший лейтенант Отдела по Борьбе с Человеческой Угрозой Алексей Сорокин

Глава 1. Каверна
Каверна около жилого блока появилась внезапно. С последнего самосбора прошло две семисменки. Бетоноворотчики не проходили, и как посреди обетонованного этажа могла появиться такая дыра – оставалось загадкой. Вместе с тем степень её загадочности была обратно пропорциональна степени заинтересованности жильцов вопросом её появления – им хватало того, что каверна была, так как уже это приносило очень много проблем.
Макабрический страх порождал один только вид наслаивающихся друг на друга пластов бетона. Они сходились к центру, в котором формировали полностью тёмное пространство, словно некую дыру, поглощающую свет. Создавалось чувство, что там, внизу, ничего нет. От одного визуального изучения становилось не по себе, мороз пробегал по коже. Но то шло изнутри, от страха. Снаружи тело поддавалось жару, что шёл от каверны. Иррациональным образом он сплошным столбом заполнял собою пространство на десятки метров вокруг, словно завлекая людей, которые устали злиться на неработающую шестую семисменку котельную – ещё с прошлого самосбора.
Потому люди шли. Было страшно, но они шли, ведь около каверны было тепло, а жильцам только это и надо было.
Увещевания блюстителей порядка не возымели успеха. Они, люди в бушлатах и при погонах, как один кричали о том, что такие «паломничества» ничем хорошим не кончатся. Но в глазах людей это охранники правопорядка сроднились с сектантами, нараспев читающими свои проповеди в центре бесстрастной толпы. Толпа же шла за тем, что было необходимо для жизни. А Партия пыталась сохранить свои привилегии быть единственным гарантом комфортного существования. Конечно, в глазах народа она была не права.
Ярику, подростку из того жилого блока, ещё не приходилось размышлять о Партии в таком контексте. Он знал, что его родители многим недовольны, но ни разу не видел, как они открыто выражают своё недовольство. А тут увидел. Ему понравился дух авантюризма и устремление, с которым они противились увещеваниям – словно они чётко знали, что если пойдут против, то не нарвутся на неприятности, а сделают только лучше себе и окружающим. Ярик смотрел вокруг и видел, что, будто бы, все взрослые люди думают о том же.
А вот Ярик не думал. Он просто делал, веря в свою правоту. Он поддавался всеобщему ликованию при случае очередного сопротивления силам Партии и был абсолютно уверен, что избрал такой путь сам. Оправдывать свои поступки авторитетом взрослых он не хотел – не было никакого авторитета, о чём вообще речь. Ярик любил быть лидером и тянул всю блоковскую шпану за собой, самостоятельно выдумывая смысл такого поведения.
– Да говорю же! У меня дядька в ликвидаторах ходит – он эти штуки знает, ‒ рассказывал Ярик детворе, настраивая ту на оборону каверны. – Комунальщики хотели как-то по-новому тепло доставлять, в НИИ методику придумали, с помощью бетоворота или что-то вроде того. Запустили, а она вон как. Так у нас теперь не топят. А по ту сторону НИИ – топят!
– Так и оттуда же идут к нам! Тепла нет, говорят! – раздался мальчишеский голос из небольшой группки в полторы дюжины человек.
Ярик приподнялся на носочках, но вычислить говорившего не сумел. Он был выше почти всех сверстников и очень любил быть в центре внимания – всегда что-то затевал, старался всюду быть первым. Каверна была лишь очередным способом поднять авторитет в глазах однокашников – всякие возражения с задних рядов ему были ни к чему:
– Врут они всё! Вы что, такие тупые?! Они у себя тепло отключают и к нам греться идут – экономят. За семисменку на концентрат накапливается. Вот так вот! Да! Так что нехер, слышите? У нас должен быть знак, код, который только наши знают, между котельной и НИИ – спросишь о нём кого другого и видишь, что тот как плотоядный гриб проглотил, то всё, сразу понятно – не наш. Гнать его. Ясно?
Столпившиеся вокруг дети и подростки не в такт закивали.
–Я спросил, ясно?!
– Да!
Хор не был единым, но это было лучше, чем прошлые вялые покачивания – Ярик был доволен.
– Всё тогда. Партия не хочет, чтобы люди заранее о разработке узнали, вот и скрыть пытается. Не подпускайте к дыре посторонних. Это наше тепло.
Дети начали потихоньку расходиться.
– Яр, а чего ты каверну «дырой» зовёшь? – спросил местного заводилу Микита.
Он был невысок ростом, курносый и с выделяющимися большими зелёными глазами. Мальчишки дружили с самого раннего детства, так как жили рядом. Но, несмотря на близкую связь, Ярик всё равно взбеленился из-за вопроса:
– Это не «каверна» никакая, Микита! Не она. Ты бетоноворотчиков видел? Я тоже нет. А в дыре видел нижний этаж? Вот тут и оно. А если каверна, то должно быть видно – здесь не видно. Это технология специальная. Мне дядька сказал.
– Ярик, но ведь твоего дядьку пять циклов назад располовинело…
Ярик всегда говорил так, чтобы в первую очередь сам мог поверить. Верит ли кто другой – не так важно. Если верит Ярик, то поверят и остальные. Но когда налетаешь на железобетонную стену фактов, то тяжело не остановится, как бы сильно ты ни верил, что бестелесный.
Заведённый подросток скис. Он ничего не ответил, а только повесил голову и пошёл домой, в хладную обитель из четырёх стен, где его мать с отцом снова что-то не поделят и первая получит по роже от второго… Ярик вспоминал, как дядька всегда забирал его к себе в ячейку и с интересом рассказывал о профессии. Он гордился, что был ликвидатором, хоть говорил о многих заморочках ремесла – мало брони, но много ответственности, плохое оборудование, но крупные объёмы уборки.
Пять циклов назад самосбор пришёлся особенно сильный. Проблема с индивидуальной защитой вышла боком и слизь пожрала дядьку – буквально иссушила в районе пояса, пока мужчина лежал на больничной койке. Подспудно Ярик возненавидел Партию именно тогда. Но до сих пор себе в этом не признался. Фитиль горел давно, а взрыва всё не было – кто-то забыл, что динамит с детонатором. А появление каверны просто нажало на кнопку, надавило всем телом на рычаг и… Мальчишка ликовал. Внутри он горел идеей во что бы то ни стало сопротивляться наказам сверху. Раньше он сопротивлялся наказам окружающих – настала пора выходить на новый уровень. Он ни верил никому, но Партии его учили верить с младенчества. Теперь можно было самому себе признаться, что и Ей он не верит. Оставалось верить только в себя – паренёк верил.
Каждую смену Ярик упорно выходил в середину блока, таща за собой всю кодлу. Недросли пробирались к каверне и обороняли её от пришлых малолеток. Всё дошло до того, что те стали жаловаться родителям. Родители засобирались жаловаться блюстителям порядка. Об этом Ярик по счастливой случайности узнал заранее – кто-то из мелких, у кого родные были на поводке Партии, проговорился. Действительно так то было или нет, Ярика не волновало. Это был прецедент, которым можно было завершить глобальное дело по вычищению недостойной швали с их территории, показать Партии, кто есть власть. План был простой и всё равно парень ни секунды не сомневался в нём: когда пойдут со стороны НИИ к дыре, там гостей уже будет ждать он со своей оравой.
Рано утром, когда патруль по периметру каверны сменялся, малолетки проникли в «зону тепла» и стали кругом – к дыре в принципе пытались не подпускать, а детей без родителей так и вовсе держали за сотни метров от самих мыслей о ней.
В напряжённом и молчаливом ожидании они провели около часа, как вдруг что-то начало однообразно стучать. Ярик осмотрелся по сторонам: ни вода, падая с проржавевших труб под потолком, ни крысы в углах так не гудели. Парень обернулся – звук шёл от каверны.
Он смотрел в иссиня-чёрную муть, долго и упорно. А звук всё нарастал. Он сливался с тьмой пространства, которую образовал круг переломанного бетона. Из центра бил столб тепла, он был виден не глазами, каким-то иным органом, но он точно был. И он притягивал подростка. Не одного – всех.
Это нечто больше не было дырой. Оно обладало формой, невидимой, но чёткой на чувственном уровне: вот дотронешься здесь – уколет; здесь – проведёшь ладонью по гладкой поверхности. Это была многомерная структура, чьи свойства перестали существовать на атомарном уровне – они сплелись, стали единым целым: тепло, тьма, звук, форма – всё соединилось и превратилось в… Что же это? Ярик смотрел каким-то внутренним взором на неописуемый объект, который перерождался прямо здесь и сейчас, будто время было ещё одной осью координат для его существования, как для человека лево, право и вверх-вниз . Объект будто был над тем миром, где был мальчик – выше всего. Над всем. И Он обещал возвысить заинтересованного, коль тот осмелиться притронуться к чему-то неведомому. Ярик протянул руку…
– ЯР!!! – истерика Микиты продолжалась явно дольше пары секунд, почему Ярик был удивлён, что только сейчас расслышал друга, который орал ему буквально на ухо, вместе с тем стараясь остановить парня, спереди навалившись всем телом.
Самоназванный глава местной детворы что-то забормотал, расслабился. Микита рванул вперёд и повалил его на шершавый бетон. В последнюю секунду Ярик увидел, как один из подростков добрался до дыры и ступил в неё. Затем он увидел потолок в подтёках – приземлился на спину. Позвоночник заболел. По ушам ударил тихий «бом» и потолок встряхнуло, а боль в спине отошла на второй план. Увернувшись от посыпавшей крошки, парень поднялся на локте и уставился в то, что раньше было окружностью вдавленного бетона.
На первый вгляд ничего не изменилось. Да и на второй тоже – на вид всё было, как прежде. Кроме одного «но» ‒ тепло. Оно распространялось не так, как раньше, а будто бы двигалось. И что-то внутри подсказывалось – вместе с ним двигается ещё что-то. То самое, что нельзя увидеть, но почему-то чётко знаешь, что оно приближается. Какой-то… Дух? Он распространился по коридору, словно фрактал, и, казалось, был готов захватить весь блок своими метафизическими пальцами. Но тут же он внезапно исчез.
Все дети разбежались. А Ярик с силой вглядывался в парня, вступившего в круг. Смотрел чётко ему на пояс, словно выжидая… Мальчик закричал в тот момент, когда кожа его живота показалась из-под ватника, а ноги стали короче на сантиметров десять. Ярику, который наблюдал процесс, схожий с пыткой на дыбе, уже пару секунд даже стало интересно: почему так поздно среагировал.
Одинокий визг подростка, которого будто бы заметил только Ярик, потонул в какофонии брани и вскриков. Они заполонили коридор вместе с топотом множества детских ног, а позже их разбавил гул берцовых сапог – это отреагировали охранники. Но когда они прибежали на место, оставленное детьми, то обнаружили лишь туловище ребёнка. Красный след от лохмотьев кишок шёл прямиком к каверне, всё такой же чёрной и недвижимой. И былого духа как не бывало – вот, что понял Ярик. Позже это научатся понимать и прочие – так станет понятно, когда опастность миновала. Но тогда это сознавал лишь ребёнок, который не мог двигаться сам.
Его оттащил в сторону Микита. Притом сделал это в самый страшный момент – когда парня, вступившего в круг, должно было разорвать. Ярик был благодарен другу, что тот не дал ему это увидеть. Сам бы самозванный глава малолеток не смог отвести взгляд – то чувство, когда смотришь на что-то мерзкое, но до жути незнакомое и новое, а потому интересное. Вот именно это Ярик испытал, глядя на то как медленно укорачивались ноги мальчишки, а тело, словно закреплённое на кронштейне сверху, не шевелилось вообще. Лишь рот в тупом визге раскрывался, да вторя ему разинулись во всю ширь глаза. И что интересно: чем меньше становились ноги, чем больше растягивалась и рвалась кожа на поясе, тем тише становился крик – парень мучительно умирал.
Его тянуло, как тянут малыши концентрат, чтобы разорвать на части и съесть так. То есть, рано или поздно, парень должен был разорваться. Именно в этот вожделенный малышами момент, перенесённый на тело человека, Ярика оттащил Микита. Товарищ вернулся за обездвиженным другом.
Он же привёл его в чувство, а спустя время помог подняться и отвёл домой. Ярик так и не решился спросить, как много видел Микита – ему не хотелось, чтобы хоть кто-то знал и помнил об инциденте.
Но такое не забудешь. Теперь по периметру неведомого круга не нужна была охрана. Первое – к нему и так никто не приближался. Второе – его «дух» спокойно путешествовал по этажу сам.
Как-то раз он расплющил родителей Микиты – мальчик стал жить в ячейке Ярика. Он почти не плакал, лишь по ночам о чём-то бессвязно бормотал и всхлипывал. Ярик слушал это и терялся в вопросах. Виноват ли он, что так произошло? Если бы он не подзуживал детей на ту вылазку, что бы случилось? А может, всё идёт так, как оно бы шло и без его участия? Где-то внутри парня жила вина. Но она была так глубоко, что даже он не мог её увидеть. Ярик свято верил в свои действия и не мог допустить даже мысли, что не прав. Он верил, что должен всё исправить, что он может. Только он один может.
Спустя две смены, когда в жилом блоке не досчитались ещё две дюжины жильцов, а Партия начала блокировать коридор, будто бы это могло как-то помочь, Ярик обратился к Миките:
‒ Слышал легенду о мясном поезде?
Сирота следил за толпой взрослых, которые наперебой голосили что-то в сторону партийного закутка – чиновники огородили себя заслоном из солдат, и теперь блюстители порядка не отгоняли неведомую напасть, а охраняли деловые кабинеты.
‒ Это та считалочка? – спросил парень, не отворачивая взгляд.
‒ Сам ты считалочка! Это шанс.
‒ Какой ещё шанс?
‒ Убраться отсюда. Вызовем поезд и укатим. Он же между этажами гигахруща ездить может – вот мы и переберёмся. Соберём всех от котельной до НИИ, а все прочие как хотят, пусть так и ебутся с «духом».
‒ Ты предлагаешь всех остальных бросить?
‒ А они нас не бросят? Думают, что дальше НИИ эта каверна не пойдёт – пойдёт, говорю тебе. И их баррикады, что они там строят, ничем не помогут.
‒ О… А теперь это – каверна. Хах. Ты уверен, что не дыра?
‒ Не выёбывайся, ‒ огрызнулся Ярик на подтрунивание.
‒ Извини, ‒ Микита сконфузился и добавил тихо: – Они там, вообще-то, стену строят.
‒ Она тоже не поможет. А нас замуровать может. Так и подохнем…
Ярик прервался. В затхлом воздухе повеяло теплом. Толчея около поста охраны резко смолкла. Все люди, как один, повернулись туда, откуда пришёл суховей – теперь это был не желанный гость, а предвестник гибели, показатель приближения «духа».
Мальчишки среагировали первые и побежали в ближайшую ячейку. Ярик окликнул мать и отца. Заметил, как те ринулись с места и скрылся за косяком. Вскоре в дверном проёме появились родители. За ними уже мчались прочие люди – окутанные во всякое тряпьё, немытые и голодные, они были похожи на живых мертвецов, бегущих за жертвой.
Вскоре в ячейке перестало хватать места на всех желающих в неё попасть. Мальчишек прижали к серванту, который трещал от нагрузки. Вот-вот, и его проломят детскими тельцами. Ярик был уверен, что умрёт. Лёгкие сдавило, теперь не изнутри страхом, а снаружи – массой. Вера в себя не помогала избавиться от физической и психической боли. Всё шло кругом, а он не мог ничего с этим поделать. Вера в скорую кончину возобладала над прочим – Ярику стало страшно. По-настоящему страшно.
Аккомпанементом калейдоскопу, что творился у парня перед глазами, служили вскрики и повизгивания людей, которые резко превратились в животных. Они не могли влезть в ячейку, не могли ринуться обратно по коридору – они начали напирать на охранный пост.
Раздались выстрелы.
Позже стало известно, что ещё до того, как «дух» перемолотил первых людей около КПП, охранники перестреляли почти сотню граждан. А позже их самих захлестнула волна самых живучих и успевших перелезть через гору трупов. Таких было мало. Большинство затоптали, многих перестреляли, некоторых растормошила невидимая центрифуга, отштукатурившая коридор кровью.
Прорвавшиеся добежали до второго КПП – словно обезумевшие свиньи, которых выпустили из загона, они пометались туда-обратно недолго, а потом встали на месте, не зная, что делать дальше. Подумали и решили возвращаться обратно – в загон.
Ячейки разгружались долго и уныло. Люди забились так, что не могли выбраться назад сами – помогали вернувшиеся.
Как оказалось, Ярик в тот день сломал ребро и теперь безвылазно лежал на своей прогнувшейся койке. Микита тогда всё время провёл между чьих-то ног, напевая что-то под нос – вроде, это «что-то» раньше ему пела мама. Возможно, только благодаря её воле он и остался невредим. По крайней мере, сам Микита в этом был уверен, а потому убеждал и Ярика:
‒ Говорю тебе, а ты не веришь – как хочешь, ‒ махнул рукой низкорослый товарищ.
Ярик не отреагировал. Он не обиделся, ничего – просто задумался. Почесал бинты, поправил одеяло на коленях, а затем уверенно заявил:
‒ Надо поезд вызвать, ‒ затем пропустил через себя секундную тишину и добавил: ‒ Как думаешь?
Теперь задумался Микита. Ненадолго.
‒ Давай попробуем, ‒ мальчик слегка двинул плечами, с непривычки – раньше Ярик ни о чём его не спрашивал.

Глава 2. Поезд
– Видимо, теряться мы не будем…
Ярик не понял, грустно Миките было от принятия этого факта, или нет – последнее время голос его друга в любых ситуациях был одинаково нейтральным, словно человека на убой вели и теперь ничто не имело смысла.
Мальчишки стояли около перекрытия туннеля, построенного Партией. Монолитные блоки почти доходили до потолка. Лишь небольшие проплешины для прохода труб оставляли мысль о проникновении на другую сторону – к НИИ.
– Без всяких бродилок справимся. Что там надо? – придерживаясь за бок, Ярик развернулся и быстро зашагал к себе в ячейку.
Ходить было больно, дышать было больно. Но больнее всего было смотреть на то, что происходило вокруг. Он шёл по отбитому «духом» коридору, который, казалось, уже ничто не сможет отмыть от следов крови. Люди смотрели друг на друга волком. Постоянно принюхивались, прислушивались. Они не чувствовали себя в безопасности – суховей мог появиться везде, в любой из ячеек. Где-то слышался женский плач. Или это был ребёнок? Количество детей в блоке резко сократилось – из прошлой банды осталось не больше половины. Ярик не сомневался, что они все обречены, и его скорее злило, что он ничего не может сделать. Где-то на задворках сознания уже маячила новая проблема, которой ему хотелось броситься заниматься: спастись никому не удастся, так пусть хотя бы хватит огнемётов и горючего, чтобы от тел избавиться, а то и это на исходе – кучку обезображенных трупов приходится сжигать каждые два дня.
– Надо найти станцию, ‒ тихо сказал Микита.
– Без этого! Следующее! – злобно вскрикнул Ярик.
Рёбра резко заболели. Он остановился посреди изуродованного коридора и согнулся в три погибели. Отдышался, просипел:
– Извини. Я что-то нервный.
– Ты такой последние недели…
– Извини… Так, что нам надо сделать? Без платформы.
– Собрать волосы тех, кто хочет ехать, потом объединиться и сказать фразу, вызывающую поезд.
– Объединиться?
– Ну, в круг стать.
– Ага… Давай сделаем.
Мальчишки сидели вдвоём в небольшом тёмном закутке. Найти такой было не тяжело – теперь почти всё пространство между Котельной и НИИ было лишено света. Они отрезали по пряди волос и тихо нашёптывали:
«Поезд мяса. Мясопоезд. Ты приедешь или нет? Приезжай за мной скорее – я куплю билет»
Повисла долгая пауза.
– Мы только вдвоём поедем? – прервал её Микита.
– Уговорим всех забрать, ‒ буркнул Ярик.
– Кого?
– Машиниста.
– Понятно.
Прошла минута, облагороженная чистейшей тишиной.
– Мне кажется, не вышло… Может, повторим? – робко предложил Микита.
Ярик взорвался. Он взревел, вскочил на ноги, выбил из рук друга волосы и был готов чуть ли не растерзать того, как у него прихватили рёбра. Он согнулся, отдышался, и процедил сквозь зубы:
– Ерундой маемся. Пошли в ячейку, нечего нам.
Микита подстроился под правую руку товарища и поволок того к родным стенам.
А на следующий день прямо напротив этих стен, где раньше была жилая ячейка Микиты, образовался тоннель, а из него с тихим шуршанием железных колёс о металлические рельсы выехал поезд.
Синий, с небольшими следами ржавчины на скошенных углах. Он, словно циклоп, смотрел своим большим прямоугольным окном куда-то вперёд. Под «глазом» расположился сплюснутый нос выключенного прожектора. Под «носом» – нестройный ряд «зубов» решётки радиатора. Они создавали комичный эффект из-за своего угла – словно нижняя челюсть не сформировалась до конца и была вдавлена в черепушку силовой установки. Вообще у главного вагона была очень странная анатомия: откуда-то с середины этой коробки доносилось сердцебиение двигателя, в промежутках между ходами поршней которого можно было услышать, как скрипят натянутые нейронные связи амортизаторов. Ярик смотрел на это чудо и был готов просить кого угодно, лишь бы оно ему не мерещилось.
Микита тоже не мог поверить в правдивость произошедшего и, как и сотня оставшихся в живых жителей блока, бродил вокруг да около, в удивлении раззявив рот и глаза.
– Видишь?! Приехал! А я знал, что мы сможем – приехал! – кричал другу на ухо Ярик.
– Но это не мясной, ‒ тихо отвечал тому Микита, не в силах оторваться от созерцания.
– Да откуда ты знаешь? Вдруг он так и выглядит. А слух, про то, что он полностью из мяса – враки. А? Я вообще в него не верил, но вот он… Вот он! Посмотри!
Ярик принялся трясти друга за плечо. Тот не брыкался, с глупой улыбкой смотря на состав. Возможно, он даже поверил Ярику – хоть кто-то же должен был поверить, потому что сам Ярик себе не верил. Он очень хотел, но не мог. А ему это было необходимо, потому что он не знал, во что уже верить.
Кишка тоннеля плотно обвевала поезд. Стараясь понять, какой длинны железный монстр, люди вглядывались в щелку между металлом и железобетоном, но ничего не могли рассмотреть – слишком узкой она была. Их взгляду был доступен лишь один вагон, не считая силового. Жильцы гибнущего блока были готовы и в него уместиться, да вот только открыть его двери никак не удавалось. Пока по чистому любопытству это не попробовал сделать Микита – Ярик с повешенной головой (у него как раз ничего не вышло) отходил от железного гиганта, тогда его товарищ и решился попытать удачу. Двери открылись во всём вагоне.
Каким-то чудом о поезде прознали по ту сторону стены – начали споро разбирать заслоны с обеих сторон, но к моменту отправки не успели: жители блока собрали свои вещи и втиснулись в состав другой день после того, как железная махина пробурила элегантную дыру в стене. О «духе» все забыли – тот перекинулся на рабочих, принявшихся разбирать стены, что создало нежеланным гостям ещё больше проблем. Будто сам гигахрущ был на стороне натерпевшихся боли и унижения жителей блока между Котельной и НИИ.
Возможно, потому они с такой охотой сели на поезд, взявшийся непонятно откуда и ехавший, непонятно куда. Да что там – когда они садились было вовсе не ясно, способен ли он двигаться.
Как оказалось – способен. Поезд тронулся в тот самый момент, когда в него вошёл последний житель умирающего блока.
Как оказалось, выгонов куда больше, чем один. Люди открыли ещё два. Дальше двери были заперты. В трёх вагонах сотня человек разместилась не сказать, чтобы комфортно. В самом начале вовсе было много толкучки, упрёков и благого мата. Однако потом, когда люди более-менее расфасовали вещи и расселись по сторонам, в воздухе повисло натянутое молчание, дополняемое мерным стуком колёс о рельсы. Тогда выжившие, все как один, и вздохнули спокойно – ушли. Пусть они были, словно маринованные тараканы в банке, но зато они были целы и впредь им ничто не угрожало.
Микита тогда впервые быстро заснул. Ярик прислушивался к товарищу и с улыбкой примечал, как на неудобном скопище из пожитков, его друг не ворчит и не пытается убежать от чего-то, что ему снится.
На следующий день жители блока начали обживаться.
Ярик с семьёй и Микитой остался переднем вагоне, прямо около двигательной установки. Такое расположение оказалось очень выгодным. Первое – тепло. От двигателя безостановочно веяло жаром, благодаря которому люди уже на следующее утро сняли с себя вешала грязной одежды, освободив ещё больше пространства вокруг. Второе – дверь. Небольшая, сперва незаметная дверца, которая шла не в коридор между вагонами, а в небольшую глухую комнатку, смыкающуюся с тянущим поезд составом. Сперва комната показалась пустой, но позже стало ясно, что на дальней стене имеется шкала с небольшим рычагом под ней. Полукруглая шкала была разделена на двенадцать равных частей. Половина из них светилась зелёным цветом, который ближе к середине начинал отдавать желтизной.
Взрослые быстро смекнули, что на шкале изображён уровень потребляемой мощности. Если начнёт светиться красным – двигатель надо остужать. Возможно, как предположил кто-то, рычаг для того и предназначен. Опробовать никто не решился. Но уже через семисменку пришлось.
К тому моменту весь поезд уже был более-менее укомплектован под потребности народа. Люди из прочих вагонов приходили погреться и набрать тёплой воды в передний – по всему поезду шёл гибкий шланг водопровода, но только у силового вагона в нём плескался кипяток. Жителей пускали, беседовали с ними, улыбались. Все были счастливы, что смогли уйти от непонятной напасти и Партии.
Поезд же не снижал свой ход. Каждый день его двигатель нагревался на одну шкалу и вот к зелёному, желтому и оранжевому цвету прибавился красный. Жар от двигателя стоял невыносимый. Некоторые даже не могли поверить, что после циклов холода могут так проклинать тепло – было невозможно заснуть, работать и как-то устраивать быт.
Отец Ярика вызвался повернуть странный рычаг. Другого выхода не оставалось – нужно было хоть что-то делать. Мужчина и сделал: подошёл, взялся за чугун, отдёрнул руку (металл оказался нестерпимо горячим), взялся за рычаг вновь, предварительно окутав руку в тряпку, со всей силы потянул на себя. Когда рычаг встал в крайнем левом положении, странное шипение, что доносилось из локомотива, пошло на убыль.
На следующую смену красный сегмент на шкале потух. На самом деле, люди не могли утверждать, что прошла именно смена – свет в вагонах тух и зажигался сам, как во всём гигахруще. Только если в блоках за этим следили коммунальщики, то кто это делал в поезде – неизвестно. Автоматика? Все решили, что так. Весь поезд был автоматизирован. Кроме одного момента – контроль за температурой двигателя. Эту задачу взяли на себя люди.
В переднем вагоне начали растить овощи – есть-то что-то нужно было. Позже во второй его половине сделали инкубатор для птиц: кто-то прихватил с собой немощных курей и пару яиц.
Второй и третьи вагоны переоборудовали целиком для жизни людей. Сперва думали разделить по ним народ поровну. Но когда пошло строительство, люди из первого вагона заполонили второй не только собой, но и стройматериалами. А позже, когда строительство кончилось, они вагон не уступили.
Ярик был среди этих жителей – обеспеченных, около источника тепла, около инкубатора и овощебазы. Ему хватало пространства, он мог даже физкультурой заниматься тогда, когда хотел, играл лишь с детьми из тех, кто жил в одних с ним стенах, а чаще вовсе общался с одним только Микитой, которого что-то почему-то не устраивало, мол, неправильно это.
‒ Что «это»? – спросил Ярик, смотря, как его отец вновь идёт переключать рычаг.
В голове мальчика всё было складно: они выполняли больше всего работы и потому заслуживали больше привилегий. А люди с другого вагона – что они делали?
‒ Это неправильно. Людей делить. И себе лучшее место присваивать, ‒ пробурчал Микита, косясь на заколоченный переход между вторым и третьим вагонам.
Его открывали очень редко в последнее время.
Потому по общине поползли нехорошие слухи, когда после ночи посреди зажиточного вагона обнаружили окровавленный труп.
Проход был нетронут, все доски стояли на месте, а если бы кто-то сдвинул ночью шпингалет, то цепь услышали бы все. Но никто ничего не слышал. То есть убил кто-то из «своих»… В это никто поверить не согласился.
‒ Она ведь теперь не успокоиться, ‒ косясь на плачущую девочку, сказал Микита.
‒ А ей и не стоит – её отца убили, чего ты хочешь, ‒ со злостью смотря на заколоченные двери, сказал Ярик.
Он снова знал, во что верить. И вера его крепла даже при отсутствии доказательств, о чём тут же не преминул напомнить Микита:
‒ Мне кажется, ты не о том думаешь. Человека убили, а вы только и говорите о том, как ещё побольше угробить. Не к добру это, ‒ последние слова парень произнёс тихо.
Злобный взгляд Ярика заставил понизить голос.
Расследование внутри вагона никто не начал. Народный гнев перешёл на соседей и события быстро начали развиваться в сторону, которой больше всего боялся Микита.
Спустя две смены прошёлся слух, что двери заколотят полностью, дабы отделить жителей третьего вагона от тепла и съестного. В ту же ночь Ярик лишился своего друга – Микита, прихватив с собой десяток куриных яиц, убежал к бедствующим соседям.
Когда люди проснулись, началась очередная стачка. Жильцы второго вагона просили вернуть мальчишку, которого «силой затянули к себе». Микита лично отрицал всё и призывал к переговорам. Ответом ему было высказывание Ярика:
‒ Ты не нас обмануть пытаешься – ты себя обмануть хочешь, ‒ почему-то Ярик был уверен, что мальчик врёт и ему, и его близким, таким образом вероломно мстя своей новой семье, несмотря на всё, что та сделала для него.
Уверенность уплотнялась, твердела под прессингом четырёх железных стен и никакого благоразумия ей не надо было – на той фразе подростка переговоры между грязным, обвязанным тряпьём народом и вольготно одетыми с свободные одежды людьми были прекращены. Тогда же проход заколотили. А на следующее утро нашли новый труп. На сей раз жертвой стала мать девочки, которая недавно потеряла отца.
Вагона давил. Всё сильнее и сильнее. Тепло разжижало мозг. Вкупе это не давало думать. Ярик смотрел на осиротевшую знакомую и словно бы вновь терял ориентиры. Но голова отказывалась работать с новыми данными, как-то подстраиваться под ситуацию: для мальчика было известно, кто виноват. И по-другому быть не могло. Потому, когда люди собрались на самосуд и начали отрывать древесину, дабы освободить проход, подросток без промедления присоединился к паре десятков взрослых.
В третий вагон те ворвались, чуть ли не передавив друг друга. Все разом набросились на обрюзгших, голодных людей, как на скот набрасывался хозяин бедствующей фабрики концентрата. Почти сотня оголодавших, которая в тот момент занималась панихидой по очередному умершему от голода, даже толком отреагировать не смогла. Людей избивали другие люди. Топтали ногами, били палками с костылями, которыми недавно заколачивали проход. Но численное преимущество было не на стороне одичавших от хорошей жизни. Прошло немного времени до момента, когда бледные и слабые начали переводить битву в своё русло.
Кровь вместе с соплями слетала на пол с лиц и тел людей. Зубы подминались под тяжелые сапоги или босые ноги. Глаза выковыривались грязными пальцами, а носы откусывались крепкими зубами тех, у кого они ещё остались. На полчаса вагон превратился в пыточную камеру из анналов ОБЧ. А потом что-то гулко ухнуло в моторном отделении, свет погас и снова загорелся, а тьма по ту сторону толстых окон снизила свой бег.
Выжившие ринулись к комнатушке у главного вагона, ещё на подходах ощущая, как упала температура. Опасения оказались не напрасны: мотор разогрелся до предела и вышел из строя. Поезд ехал словно по инерции. Шкалу теперь не озарял ни зелёный, ни красный, ни любой другой цвет. Рычаг переключения, как мужское хозяйство у старика, безвольно болтался, красноречиво сообщая, что люди упустили что-то важное.
Когда Ярик увидел это, он по привычке начал искать отца, ответственного за переключение. Окровавленный подросток бродил среди раненых, мигом потерявших всякую волю к битве людей, безумными глазами рыская по углам изгвазданных в людских потрохах вагонов.
Он нашёл отца. И мать тоже нашёл. Оказалось, их передавили ещё в самом начале побоища. Казалось бы, теперь настала пора Ярика плакать. Но он не проронил ни слезинки: на глаза ему попался труп девочки-сироты, которой кто-то расколол голову. Мальчику не верилось, что он может быть таким же – мёртвым. Он хотел верить в нечто иное, более долговечное и не способное предать. Не в себя. Не в друзей. Не в злость. И не в смерть. Во что-то другое…

Глава 3. Перрон
Казалось, будто поезд ускоряет ход. Вот он тормозил, стук становился реже, ветер за разбитым окном выл всё тише, а тьма становилась чётче, приобретала черты шершавого бетона и потёков грязи. Но проходила смена и поезд вновь ускорялся, терялась чёткость, слух обманывал и не желал сообщать, как часто на самом деле бьются колёса о рельсы.
Ярик силился прислушаться, но лишь в пустую тратил энергию. Он выгорал. Он хотел спать и не мог заснуть. Вагоны давили своей замкнутостью на сознание. Люди давили на жалость своим внешним видом и на злость своей готовностью вцепиться в глотку, как только ты сомкнёшь веки. Туннель давил своей обречённостью и тьмой.
Кстати о нём – впервые пассажиры поезда поняли, что находятся в туннеле. Что он ведёт непонятно куда и вообще неясно, откуда он взялся. Его словно проложила сама тьма. Она же построила поезд, который гудит так, как дышит больной туберкулёзом человек на смертном одре.
Каждую смену умирали люди. Всё можно было списать на голод, холод, дизентерию. Но Ярик знал – люди мрут от поезда. Это он делает что-то непонятное с человеческим сознанием. Не люди поубивали друг друга несколько смен назад – это сделал поезд.
После того памятного случая бойни общество не сплотилось. Кажется, оно раздробилось ещё сильнее. Теперь поездом владели немые одиночки. Человек так и не научился общаться с другим человеком как раньше. Любому не было до любого дела. Лишь уцелевшие семьи держались вместе. Но, что заметил Ярик, именно в таких кастах люди испускали дух быстрее прочих. Из двух оставался один. Из трёх оставался.. один. Все оставались одни. Все были одиноки. И таких было с две дюжины.
По ночам Ярика мучили кошмары. Ему снилась девочка с раскроенной головой. Как её тело пожирал поезд. Как мучительно скрежетали его неровные зубы, когда нижняя «челюсть» пыталась притронуться к верхней. До чего же это должно быть трудно, когда ты – всего лишь конструкция из металла. Или же это не так? Ярик теперь был уверен, что не так: смотря на медленное перемалывание костей своей сверстницы, он видел истинную личину состава. То был живой организм. Люди не смогли проследить за ним, и он умирал. Он питался телами, дабы отсрочить свою кончину.
– Но ты сам начал убивать! – на этих словах, тщетно повторяемых из ночи в ночь, мальчик вскакивал.
Отстранял смрадное тряпьё, садился на холодный пол и обстукивал карманы, со злобой озираясь по сторонам – так начиналась новая смена.
В бледном свете гаснущих ламп подросток видел, как колышутся в такт вагону тени людей, спящих на полу. С ними, с тенями, переплетался мрак, исчадие проплешин, куда не попадал свет. Он, мрак, распространялся, окутывал спящих, душил тех во сне. Ярик прекрасно помнил то начало смены, когда был убит сын последней на поезде матери с живым ребёнком. До этого, в путче, она потеряла дочь. Это была единственная оставшаяся семья.
Женщина корила себя, что не смогла прокормить своё чадо. Тащила к окну тело своего ребёнка и просто мычала проклятья в свою же сторону. Никто не вызвался ей помочь – теперь это было нормой. Никто не хоронил чужих. Все отвечали сами за себя. Ярик смотрел, как безвольно болтается тронутая гноем культя несчастной матери (вместе с дочерью в путче она потеряла полруки), как ею женщина помогает себе поднять мёртвое тело над полом, как со звериным рыком, полным боли не душевной, но физической, она перекидывает тело через край. Как потом садиться на пол и плачет.
Следующие две смены никто не умирал.
Люди, словно бессознательные тени, бродили между источниками неровного света, в поисках угла, в котором можно притулиться. По потерянному взгляду и еле слышимому бормотанию можно было понять, что они ничего не находили – Ярик понимал, но не отдавал отчёта. Он тоже искал. Он тоже не находил.
С каждой сменой света становилось всё меньше. Было всё труднее отличить рабочее время от времени сна. Организм, на удивление, никак не реагировал на хитрости времени. Единственное, что он чувствовал – это голод. Его организм чувствовал постоянно.
Как-то, когда было особенно темно (наверное, это была ночь), Ярик поймал что-то стрекотавшее у него над ухом. Слизкое тело, состоящее из хитиновых сегментов, извивалось в тонких пальцах мальчишки до момента, пока не оказалось во рту. Нечто было кислым.
В ту же ночь Ярик услышал, как справа от него кто-то беспокойно сопит и ворочается.
Когда свет включили, никого рядом не оказалось.
Следующую ночь мальчик спал на скамейке. Под ним что-то зашелестело, и он проснулся, но даже испугаться не успел, как тьму разрезал булькающий крик. Казалось, будто человек где-то захлёбывается. Чем – чёрт его знает. Просто лежит и пытается вздохнуть, но у него не получается. Он понимает это и паникует, кричит. Со всей силы кричит, дергается, бьёт кулаками по грязному полу, удары металлическим эхом отзываются во всём вагоне, будят других людей.
Еле различимая, бесформенная тень подползла к конвульсирующей фигуре. Села сверху, приладила свои тонкие, прямые, как арматура, руки около шеи и навалилась таким же тонким, неестественно выгнувшимся в районе лопаток, телом. Конвульсии стихли, человек замер, превратившись в тело. Ярик не пошевелил и глазом – тело стало телом.
Он посмотрел, как медленно невнятная тень слезала с мертвеца, как странно уползала она куда-то прочь из его кругозора. В ту ночь он понял, что может немного видеть во тьме.
А утром понял, что видел что-то не принадлежащее к миру живых: оказалось, во всём вагоне ночевал только он и женщина, не так давно потерявшая всех детей. Она умерла.
Ярик решился заговорить с Микитой. Отправился в другой вагон, там спали прочие уцелевшие, и прямо спросил у скрючившейся в углу фигуры:
‒ У вас ночью из вагона выходили? – горло пересохло, язык будто бы забыл, что это такое – говорить, поэтому слова давались с трудом.
Невнятное бормотания, фразы, целиком состоящие из проглоченных окончаний – вот, что это было. Но Микита всё понял. Он говорил на том же языке.
‒ Нет, ‒ вторя бывшему другу, ответил парень, а потому добавил: ‒ Я рад тебя видеть.
Ярик осмотрелся. Какая-то девочка, лет семи, отрывала вешала, что раньше были шторами. Её исцарапанный низ с нагноившимися ранами ничто не прикрывало – надеялась сделать себе подобие юбки. Дважды свалившись на пол и ничего не поимев, ослабевший ребёнок отступил в тень и тихо заплакал.
Ярик протянул руку Миките. Тот без лишних вопросов взялся за неё, поднялся.
‒ Я тоже рад, ‒ сказал Ярик, когда его друг встал на ноги.
Затем он подошёл к шторам, с силой рванул на себя. Остатки ткани поддались легко. Даже исхудавший Ярик, который еле переставлял ноги, сумел оторвать лоскуты. Парень с сожалением посмотрел на ребёнка в углу – девочка всё не могла успокоиться. Ярик подошёл к ней и кинул остатки штор. Развернулся и побрёл в свой вагон. Микита побрёл за ним.
В ту ночь они ночевали, прижавшись друг к другу. Было тепло, непривычно тепло. Пару раз Ярик даже спал, как нормальный человек: мерный стук колёс успокаивал, поезд качало и это убаюкивало мальчишку, вгоняя в ещё более глубокий сон. Но потом в голову лезли образы теней, свет сходился клином на его одинокой, обрюзгшей фигуре и мрак накатывал на парня. Он открывал глаза и видел, как в темноте передвигаются невнятные очертания людских тел. Как они плавают над полом, словно пар в ванной комнате, когда вода есть. Они казались такими нереальными, что тяжело было понять, видение – продолжение сна или же нет.
‒ Я вижу в темноте, ‒ промычал Ярик утром.
Микита отвлёкся от охоты за тараканами и посмотрел на друга.
‒ Ты можешь тараканов в темноте видеть?
‒ Не пробовал.
‒ Попробуй. Я буду ловить на свету, ты – в тени. Больше наловим.
Мальчики принялись медленно водить руками по полу. Ярик действительно умудрялся замечать мелких насекомых в самых тёмных закутках. Но он не успевал их схватить. Гоняясь за одной особью, он наткнулся на труп женщины, что лежал в вагоне с прошлой ночи. Она так истощала, что казалось, даже когда начнётся разложение, от неё не будет запаха – пахнуть нечему. Мальчик стукнул по хладному бедру, под тряпкой пошла небольшая волна – есть чему.
‒ Не смей, ‒ удивительно чётко сказал Микита за спиной Ярика.
Тот повернулся, посмотрел на твёрдый взгляд друга и отступил. Принялся дальше ловить тараканов.
В один момент ветер в вагоне усилился – кто-то открыл окно в соседнем вагоне. Потом раздался короткий вскрик и глухой шлепок, перемежённый со звуком сломанных костей. Кто-то решил свести счёты с жизнью. Мальчишки не обратили на это внимание. Тем более, пора была ложиться спать – сразу после самоубийства выключился свет.
Ночью Ярик вновь наблюдал странный танец теней, к которому в один момент присоединилась медленная маленькая фигура. Она имела более чёткие человеческие очертания. И она приближалась. Шаркая, человекообразное двигалось к обнявшимся мальчишкам. Ярик хотел вскочить и защитить себя, но сил не было.
А потом фигура легла рядом и притулилась под боком Микиты. Это была та девочка, которая недавно пыталась оторвать остатки шторок. Её не тронули тени над полом… А были ли тени вообще?
Когда началась смена, девочку приспособили к ловле тараканов – теперь их было трое, а есть было до сих пор нечего. Ребёнок уныло ползал за насекомыми, раздирая колени в кровь. Она старалась, но от этого полнее во рту не становилось. Её и без того редкие волосы падали на пол, голова была почти лысой. Смотря на такую картину, Ярик провёл по своей макушке – уже лысая. А он и не заметил.
Вдруг раздалось мычание. Мальчишки повернулись на звук. Оказалось, это их гостья – ползая на коленях, она набрела на труп женщины, над которым медленно вились мухи. Сперва парни подумали, что это их девочка думает ловить. Неплохая идея, решили было они. Но нет. Девчонка смотрела прямо на тело, которое наполовину поглотила тьма. Тыкала пальцем в пятку и временами оборачивалась на мальчишек.
Ярик опустил глаза в пол, а затем обернулся на Микиту. Тот разочарованно, словно из последних сил, сказал:
‒ Да вы шутите, ‒ а потом свет в вагоне погас.
На следующее утро в желудках детей не было пусто. Мозг начал работать лучше, движения стали чётче, быстрее. Микита предложил поискать тараканов. Дети согласились, начали ловить. Ярик, ползая по полу, добрёл до входа в соседний вагон. Там не было света – все спали. Тьма по ту сторону окна влезала в помещение из форточки, которая осталась открытой. Было видно, как закручивается стылый воздух помещения с воздухом из туннеля. Они танцевали, рождая нечёткие тени, разбредавшиеся в темноте, словно не упокоенные души. Все они были темны, все до единой. От них веяло холодом. Они крались к людям, прикасались к ним, сплетались с ними в объятьях и так и оставались. И будто бы ничто не замечало Ярика. Так, словно его и не было.
А потом холодом повеяло совсем близко. Две тени приблизились к мальчишке и отпрянули сразу, как только он, раскрытыми во всю ширь глазами, посмотрел на них. Тени не пугали парня. Его пугало то, что для прочих он был никем… Но для этих двух – был кем-то. И он даже успокоился. Попробовал двинуться к теням, но тьма, наполнившая вагон, не пустила. Словно патока, она оттолкнула мальчишку, грубо, с настойчивостью. Дважды повторять не пришлось, и парень отступил, в конце обернувшись: из лежащей на полу фигуры, в самом центре вагона, выплыла еле видимая дымка.
‒ В соседнем вагоне кто-то умер, ‒ на следующее утро сказал Ярик своим товарищам.
Все поняли, на что это был намёк. Микита не стал противиться. Тройка поднялась, забрела в населённый вагон, взяла за ноги всё ещё остывавший труп и понесла к себе. Ни одна из серых куч тряпья, в которых скрывались подобия людей, даже не шелохнулась.
На следующее утро у детей в желудках вновь не было пусто.
Так проходила смена за сменой. Дети находили, чем поживиться, когда кто-то умирал. В редкие часы без смертей ребята возвращались к охоте за насекомыми. Медленно детский позвоночник искривлялся, становился подобным вопросительному знаку. Лысые головы склонялись к металлическому полу и вот уже ребята не помнили, когда последний раз смотрели наверх. Зубов, которых и без того было немного, почти не осталось. Уцелевшие стачивались, превращались в злорадную насмешку над звериными клыками. Бессонные ночи рождали мешки под глазами. Синева отдавалась во всём лице, смешивалась с желтизной кожи и полумраком вагона, делая из тех, кто был людьми, кого-то совершенно не похожего на человека… Отражение можно было увидеть в окнах вагона, по ту сторону которых проносилась тьма. Но дети почти не смотрели туда, только изменившийся до неузнаваемости Микита иногда поднимал взгляд, всматривался в пустоту, вздыхал, чуть ли не выл. Прочие дети вовсе забыли, что находятся в каком-то вагоне. Мир сузился до пространства в несколько десятков квадратных метров.
А потом еда кончилась, и пришлось вновь включать голову, чтобы расширять мир. Как жаль, что даже Ярик забыл, как это делать.
Свет больше не горел. Нечто, что раньше было мальчишкой, вольготно блуждало во мраке среди еле видимых теней. Оно рыскало по углам, залазило под обветшалые тряпки, искало, чем можно поживиться. Сверху на его голую макушку всё время сыпало что-то странное, на вкус отдающее кислотой. Оно силились разогнуться, чтобы посмотреть, но не получалось. Тогда оно успокаивалось и брело дальше, наблюдая, как тени чураются его. Как щупальца чистейшего мрака уходят в дальние углы мира существа, давая тому дорогу, которая раз за разом приводила бывшего мальчишку к его спящим… Кому?
Оно не помнило, кем ему были те люди, что сейчас предавались тому изыску, который существо не могло себе позволить. Оно не помнило даже, кто оно такое. Но оно понимало, что хочет есть. А самый большой кусок мяса на весь его ограниченный мир, лежал около его ног… и рук, в принципе, тоже. И несмотря на то, что он, кусок, был так близко, по какой-то причине он был очень далеко. То, что раньше было Яриком, тянулось к мясу и отступало. Тянулось, и отступало. Пока не сдалось.
Микита проснулся от булькающих звуков. Он, протерев глаза, увидел, как рядом во тьме копошится некое существо. «Ярик!» ‒ всплыло в голове. Мальчик не настолько лишился рассудка, чтобы забыть друга – он знал, что существо – это Ярик, его друг. И сейчас он душил девочку, приткнувшуюся к дуэту мальчишек… Микита силился вспомнить, как давно их стало трое, но не мог. Возможно, прошли годы – он не знал. Но теперь их вновь было двое: девочка, издав звук, будто захлебнулась чем-то, выгнула спину, выпрямилась на полу, сломав при этом пару костей в теле, которое привыкло быть изогнутым, и прекратила двигаться. Отчего-то мальчишке стало не по себе.
Он взглянул на Ярика. Тот старательно кусал руку свежего трупа. Из места укуса пошла кровь. Она пролилась на пол, подобралась к месту ночлега Микиты. Тот попробовал её на язык – тёплая, солёная, отдаёт металлом. Он пил её много раз. Теперь его чуть не вырвало. С потолка сыпануло ржавчиной.
Надкусанную руку Ярик протянул Миките. Тот не отказался, хоть желудок протестно завыл. Мальчики снова были вдвоём, но это были уже не они.
Трапеза подходила к концу, когда Микиту опять замутило. Теперь он не держался – дал выйти не переваренной пище обратно. Блювал мальчик долго. Под себя, на свой недавний обед. Существо, Ярик, при этом продолжало есть, будто не замечая, что происходит. Это ещё больше раззадорило Микиту. Он, истощавший, синий, лысый, грязный и жалкий, закричал, обнажив неровные остатки зубов. Тут же взялся за охладевший, надкусанный труп девочки и, резко подняв его над собой, побежал к окну.
То, что раньше носило имя «Ярик», даже среагировать не успело. Для него окна прекратили существовать и то, что кто-то забрал его еду, было фактом личного унижения – кто-то заявил, что он сильнее «Ярика». Такое прощать было нельзя – существо погналось за дерзким налётчиком, как только не обнаружило после очередного укуса металлического привкуса во рту.
А потом и оно увидело стёкла. Вагон, туннель, мир вокруг возобновил своё существование тогда, когда от прочного стекла с глухим стуком отскочил труп маленького существа. Размазав по гладкой поверхности кровь, он упал на скамьи, а потом на пол. Микита вновь потянулся за телом, вновь закричал. Но тут по крыше поезда что-то гулко стукнуло. Ржавчина, как пыль от фолианта, полетела вниз. Над головами выживших из ума людей с жалобным скрипом, разрывающий перепонки, разверзлась пасть темноты, впустив морозный воздух затхлого тоннеля и щупальца невидимого существа, сплошной тенью раскинувшегося над дырой в потолке. Одно щупальце обвило тело того, что раньше было девочкой и швырнуло его в кляксу крови на стекле, будто дартс в цель. Попал ‒ череп пробил два слоя стекла, впечатался в тюбинги тоннеля, распластался осколками костей и требухой мозга по оному, никак не замедлив поезд. Прочие щупальца в то время подкрадывалась к ещё теплым, живым телам, словно собираясь высосать из них душу.
Почему-то «Ярик» именно так интерпретировал это нападение – воспоминания о том, что творила тьма, всплыли в умирающем головном мозге, рождая веру в душу. Лишь лампа из самого угла вагона освещала пространство около мальчишек, всё прочее поглотил мрак, в котором жило что-то хтоническое, способное отрывать крыши у движущихся вагонов. «Ярик» подскочил, ринулся к лампе и в момент, когда первое щупальце добралось до ноги замершего Микиты, повернул свет к тени. Тьма убралась, будто ошпаренная. А потом поезд резко затормозил. Через дыру продрался бледный свет флюоресцирующих ламп. Тьма с щупальцами убралась восвояси, а состав замер.
«Ярик» медленно обводил пространство взглядом, что улавливал любую мелочь – при свете зрение обострилось. Существо понемногу осознавало, откуда та или иная мелочь появилась и что с ней стало. Всякий мусор оно разобрало, а вот процесс регресса самого выделяющегося объекта в вагоне разобрать не смогло – как это оно пришло к.. себе.
Безрадостный свет лился из разбитого окна на Микиту, который медленно ворочал головой – приходил в себя.
Внезапно двери открылись, впустив запах плесени, ржавчины и тухлого мяса. «Ярик» настороженно подкрался на четвереньках к отворившемуся проходу. Его глазам предстал серый коридор – он медленно двинулся вниз по ступенькам, ему навстречу. Переставляя ноги и руки, существо сошло с поезда и сразу перестало быть чем-то. Оно вновь было мальчиком Яриком. В его глазах проснулся свет разума, не проблеснул – загорелся, как раньше. Тогда Ярик обернулся и с надеждой и радостью посмотрел на Микиту, застывшего в проходе.
Тот наблюдал за всем как-то затравленно, помутневшими очами. Он медленно качал головой, поднося к горлу осколок стекла. А спустя секунду осколок пронзил податливую плоть.
Ярик хотел закричать, но забыл, как это делается и просто ринулся к вагону. В этот момент загорелся прожектор на носу локомотива. Жирный свет полоснул по глазам, заставил оступиться и упасть прямо около металлических ступеней. Двери резко закрылись, и поезд сорвался с места, оставив Ярика одного.
Мальчик поднялся, огляделся. На глаза попались выбоины в бетоне и сетки трещин. Тут мальчик понял, что стоит рядом со своей жилой ячейкой – на том самом месте, с которого он делал шаг в нутро злосчастного железнодорожного состава.
Повеяло теплым «духом». Засмеявшись, мальчик не нашёл ничего лучше, чем помолиться.
***
Все рассказы сборника – не продукт моего сознания. Все они имеют основу из моего личного опыта, или из источников, за достоверность которых я, к сожалению, ручаться не могу. Но и не верить тем или иным источникам мне смысла нет, ведь у меня, опять же, есть личный опыт – он несильно отличается от того, что мне приходится иногда выслушивать и записывать.
Но эта история – отдельный случай.
Мне рассказал её человек в серых, неприметных одеждах. Мужчина, увешанный изорванными тканями разной степени сохранности. С первого взгляда можно решить, что у него есть горб, но это не совсем правда – шею он держит ровно. Небольшой изгиб всё же есть – да… По крайней мере, так кажется, если увидеть его лицо – он редко поднимает глаза и даёт увидеть свои чёрные, как сама тьма, зрачки, окаймлённые морозной белизной.
По моему мнению, у него не горб, а просто что-то висит на спине. Что-то массивное, что выпячивает даже из-под нескольких слоёв одежды.
Волосы на лице и голове, как я смог заметить сквозь подобие одежды на нём, отсутствуют.
Мужчина говорит медленно, утробно, разделяя предложения на слова, а слова – на слога, словно боится ошибиться или сказать что-то непонятное. Он почти ростом с меня, то есть далеко не низок, но он никогда не поднимает, как я упоминал, головы и это делает его ниже в чужих глазах.
Я уверен – я никогда не видел его в своём блоке. Да в принципе на этаже не видел. А по должности я знаю очень многих. Но не его. Походка, манера держаться, голос – всё привлекло меня и я понял, что гость этот непростой. Я не стал сдавать его ОБЧ. Я подумал, что лучше расспросить самому, в более располагающей атмосфере. Собственно, я не ошибся – результатом беседы и стал прочитанный вами рассказ.
Затронуть столько социальных тем и вместе с этим так скупо в них погрузиться – это, с одной стороны, настораживает. Но вместе с тем многое сказало мне о человеке, что сидел передо мной: я тогда уже понял, что это не совсем человек и интересуют его не совсем человеческие вещи.
Главное, что эта история заставляет задумываться – мне кажется, это важно для обитателей гигахруща. Даёт мало информации, но располагает к изучению. Да и, если честно, я не осмелился расспрашивать, чтобы вытянуть больше о конфликте с Партией, или происшествии внутри поезда. В принципе о поезде или каверне… Эти вещи – легенды. Но рассказчик уверил меня, что всё сказанное им, правда. Мне нет причины ему верить так же, как нет причины и не доверять.
О правдивости мужчина сказал мне в самом конце. Он встал, поправил разбросанные на нём, как в забитом мусоропроводе, тканевые вешала, и двинулся к выходу. Только тогда я решился задать ещё один, чуть более личный, чем «вы можете мне рассказать какую-нибудь историю, очевидцем которой были?», вопрос.
‒ Можно узнать, как вас зовут? – поднялся я вслед мужчине.
Тот замер, медленно обернулся и посмотрел на меня своими полуживыми глазами.
‒ Ярило… Тепло за собой ношу. Думаю, вы почувствовали. До встречи.
И мужчина вышел. Дух суховея остался даже после того, как Ярило исчез. Снаружи мне было тепло, а внутри – холодно: после некоторых событий бросает в дрожь от Чистых. Хотя эта реакция была новой. Видимо, так я реагирую на Вознесённых – буду знать.

Подписаться
Уведомление о
0 Комментарий
Inline Feedbacks
View all comments