Синдром вахтёра

Истошный, полный боли и безысходности женский крик заставляет открыть глаза.
Тревожная лампа не горит, сирены нет. Не самосбор.
Слышен мат. У нас на все случаи слова одни и те же, так что ни хрена не ясно.
В трусах выхожу в коридор.
На свежевымытом полу лежит Семеныч, ему хорошо. Даже лужу пустил.
Рядом баба Света с ведром и шваброй. Орет как пилорама.
Семеныч морщится, но не просыпается.
Швабра тычется в лицо лежащему.
Семеныч шевелит усами и сворачивается калачиком.
Баба Света металлорежущим голосом вопит, что женский день прошел и хватит
уже бухать.
Беру колдыря за ворот грязной рубахи и волоку к его ячейке. Пол мокрый,
Семеныч тощий. Да и недалеко.
Стучу в дверь со всей радостью от раннего пробуждения.
Открывает жена, говорит, что ей этот трансгендер даром не нужен.
Заявляю, что чисто по Гегелю она не права. Пока женщина думает, отодвигаю ее в
сторону и заволакиваю тело внутрь.
Иду в умывалку. Есть три раковины. У крайней справа вентили тугие.
Над раковиной подмокший альбомный лист с расплывшейся надписью:
«Тебе я пишу, толстолобый баран, не можешь закрыть – не отвинчивай кран!»
Из крана бежит тонкая струйка. Бараны восприняли предупреждение как вызов.
Умываюсь. Со скрипом доворачиваю вентиль. Вода перестает течь.
Возвращаюсь домой. Времени уснуть снова уже не остается. Пожалуй, не стоило с
Семенычем возиться – дал бы пня под зад, сам бы доехал.
Жена с дитѐм у тѐщи. Пока размокает концентрат, упражняюсь с гирей. Это
единственное, что я со школы нормально усвоил.
Ну, и еще, что Гегель был умный, почти как Ленин, и все должны его уважать.
Бодрым пешкарусом выдвигаюсь на службу. Моя задача – сидеть в будке на
проходной и гавкать на всех сутки через трое.
Люблю свою работу.
По пути встречается Яков Циюня. Местный поэт, заведует нашим культпросветом.
Язвит, как дышит. Надо ли говорить, чей стих над раковиной?
Спрашиваю Якова про житье-бытье.
Отвечает, мол, диалектически. На днях в стенгазете поместил балладу о кухонном
интеллигенте – эксперте по всем вопросам. Так за строку: «Все знаю я о жизни, вот
только не живу» обещали дать в морду.
Утешаю, мол, не унывай – глядишь, обойдется.
Яков вздыхает – точно обойдется. С гарантией. Ведь обещали именно
интеллигенты.
Не понимаю. В чем причина грусти?
Циюня печально улыбается. Говорит, что тоже интеллигент и ему за свой класс
обидно.
Пожимаю плечами.
Вот и проходная. На прощание советую поэту сочинить сатирическое о
пролетариате. В морду дадут – за нами не заржавеет.
Яков качает головой – пошутить-то он сможет, но кто займется переводом для
рабочих?
Пожимаю плечами. Иду к будке. Стоп! Что этот выкормыш свистанул про
перевод?!
Оборачиваюсь. Поздно.
Лады. Надо заступать до пересменки.
В будке сидят трое – вахтер Колясик и два хмыря. Дым коромыслом, под столом
два «пузыря».
Изображать бабу Свету не в моем характере. Ротирую ближайшего чушпана с
лежака на пол. Интересуюсь, что празднуют.
Отвечают – день Хруща. Предлагают выпить. Еще есть.
Выпить люблю, но не на службе. И сейчас хочется другого. Раззадорил меня один
бумагомаратель.
Даю заводку лысому типу, что с Колясиком за столом сидит. Какой следующий
праздник после женского дня?
Тот заявляет, что день космонавтики.
Соглашаюсь и предлагаю отпраздновать. Хватаю лысого за пояс и воротник.
Раскачиваю.
Три… два… один! Хорошо пошел! Правда, дверь надо было открыть до «запуска».
Второй как был на полу, так на четвереньках и смылся.
Смотрю ему вслед. Как-то неправильно получилось – собаку-то надо было первой
отправлять в пространство.
Обвожу взглядом срач в помещении. Спрашиваю у Колясика – верит ли он в
чудеса?
Я вот, например, верю, что вернусь через пятнадцать минут, а тут уже чисто будет.
Иду отмечаться.
Возвращаюсь.
А вы говорите – чудес не бывает!
Но Колясик не уходит, пристраивается на лежаке.
Недоумеваю. С женой, что ли, поцапался?
Отвечает, что лифт до его этажа сломался. Пока ремонт идет, он здесь
перекантуется.
Спрашиваю – а топтобус у тебя не сломался? Могу поспособствовать. Будешь в
медсанчасти кантоваться.
Колясик сваливает.
Через проходную начинает сновать народ – первая смена пришла, третья уходит.
Смотрю на них. Да пусть катится этот Циюня мусоропроводом! Не нужен нам
никакой перевод!
Полдня концентрат в глотку не лез, к сканвордам не притронулся – думал, как
Яшку уесть.
Так и залип до второй смены. Мысли мыслями, а глаза людей ощупывают. С одной
стороны – профессиональная привычка, с другой – у меня натура такая, сволочная.
Мимо Колясика хоть станки вытаскивай, только спину не сорви. А мне до всего
есть дело.
Помню, один работяга задвигал, что он не признает частной собственности и
найденные у него транзисторы просто желает применить наиболее рациональным
способом. В конце концов – это же общественное. Имеет ли он право, как
пролетарий распорядиться результатами своего труда?
А я предложил ему решение чисто диалектичное – или он сдает детали и сам
напишет объяснительную. Или я дам ему по морде, после чего он сдаст детали и
напишет объяснительную.
Товарищ заявил, что я не социалист, а ницшеанец недобитый.
Я же воспринял это как высказывание в пользу второго варианта. И вообще обидно
стало – зачем такими словами ругаться? Мат что ли от скуки придумали?
Короче, люблю свою работу. Мне потом, по совокупности заслуг, в качестве
квартальной премии ковер дали. Жена до сих пор радуется.
Завариваю чай.
В потоке рабочих замечаю двух граждан. Проходят, а пропусков не показывают.
Стопаю «вертушку». Вылезаю.
Тот, что пониже, сразу мне корочки красные суѐт. Называется партийным чином.
Второй достает удостоверение ОБХСС. Но как-то неуверенно. Ноздрѐй чую – щас
будут очки втирать.
Требую пропуска.
«Партийный» лицом становится как корочки. Орет, что я им внезапную проверку
производства срываю. Второй старательно кивает.
А надо сказать, что на меня орать могут только жена или мать.
Говорю, что или они оба заткнутся, пока я оповещу начальство, или я их на месте
демократизирую штатной резиновой дубинкой. А потом оповещу начальство.
Тот, что повыше, бросился на меня. А я ему наискось дубинкой хлестнул, так
чтобы ключицу перебить. Замечательный удар, после него рука чисто плеть
опадает.
Только у вражины вместо пальцев клешня образовалась.
Щелкнул – и половины дубинки как не бывало.
Звездить твою бабушку! Одним прыжком скрываюсь в будке. Только запор
накинул, как дверь сразу две клешни пробили.
Жму тревожную кнопку, хотя за окном и так ор стоит страшенный.
Дверь принимает гибель мученическую. В дыре показалась морда нечеловеческая.
Плеснул кипятком прямо в харю. Уродец визжит, но лезет. Какого он ко мне
привязался? Сейчас охрана набежит, ему ж трындец будет!
В оконце будки второй ломится, но стальная решетка мешает.
Хватаю огнетушитель. Дергаю кольцо, навожу раструб, жму рычаг… С пердящим
звуком огнетушитель выплевывает комок пены и переходит на беспонтовый свист.
Слизь бурая! Ни топора у нас в будке, ни багра.
Дверь почти доломана.
Эх, за Гегеля и Хрущ! Раскручиваю огнетушитель за шланг и бью мутанта по
башке. Тот отшатывается и… взрывается кровавыми брызгами.
Грохот автоматных очередей дерет уши. Пули полосуют туши обоих врагов,
пробивают хлипкие будочные стенки. Падаю на пол. Ору, что свой. Страшно.
Сильно не сразу стрельба утихает. Но лежу, мало ли.
В будку заглядывают охранники. Лица бледные, пальцы на спуске. Долго смотрим
друг на друга, пока не узнают.
Выдыхаем.
Поднимаюсь. Ору. Падаю. У меня обе ноги прострелены.
В больничном карантине ко мне пропустили только Циюню – чтобы заметку для
стенгазеты написал.
Рассказываю что запомнил. Вроде даже не вру. Записывает.
Вот, говорю, ты на нас, на пролетариев гнал, типа, тупые. А теперь интервью
берешь и переводчик не нужен.
Яков ехидно усмехается. Говорит, руки-то у тебя в мозолях, да не в трудовых.
Не рабочий ты, не пролетарий, а пес цепной режима тоталитарного.
Но это режим наш, правильный, народный.
13-19. 04.2020 г.

Подписаться
Уведомление о
0 Комментарий
Inline Feedbacks
View all comments