Спокойной ночи, милый

Молодая женщина раздражённо швырнула мешок с рабочим комбинезоном и свежими брикетами пищевого концентрата в угол. Не прошло и пары семисменков, а гермодверь снова не желала быть герметичной. Уплотнитель отошёл в некоторых местах, предрекая тревожное ожидание следующего самосбора. Ну блядство! Женщина со всей силы впечатала герму в оклад и заперла замок. Может, оставить как есть?..
Она вздохнула, махнув рукой. Серое лицо вспышкой оживила гримаса отчаяния и ненависти, и оно снова лишилось каких-либо эмоций. Потухло, оставив невыразимую усталость. Женщина прислонилась лбом к замызганному зеркалу, так и не сняв ботинки. “Ри-на-та, – сказала она по слогам, ощущая тепло своего дыхания. – И кто сказал, что все будет иначе? Ведь сказал, раз так плохо теперь”.

На вид ей было не больше тридцати, особенно, когда закрывала мёртвые, черезчур выпуклые глаза. Однако себя Рината видела именно такой, неказистой в своём удивлении. Видела не часто, в те редкие дни решая взглянуть на свое отражение. Она плакала, часто шмыгая носом и, казалось, глаза стали еще больше и скоро вытекут вместе со слезами. Женщина терла мокрое лицо грубым рукавом, не переставая вглядываться в своего двойника напротив. “Есть ли жизнь там, раз нет ее здесь?” – всплыло, когда пальцы левой руки скользили по сухой коже, а пальцы правой по зеркально гладкому полотну. – Надо обсудить с членами культа…”

Рина погасила свет, подошла к кровати и рухнула лицом на подушку. И началось падение в страшные воспоминания, как начиналось каждый раз, когда заканчивались слезы и не оставалось запаса жалости к себе. Прошел цикл, а быть может, в этом проклятом месте, в действительности, миновал и десяток циклов. Значение давно потеряли и время, и память. Они продолжали существовать по своим законам изощренной жестокости. И пока она телом не вырвется из бетонной западни, не освободится и разум. Ведь это единственное во что еще можно верить.

Рина перевернулась на спину, подняв глаза кверху, желая придать свое тело Его взору. И трещины тянутся по потолку тонкой скаберзностью. Тонкая рука тянется к промежности, попутно комкая футболку. Углы комнаты смягчены белесой плесенью, когда она расстёгивает пуговицы дрожащими пальцами – изломы ржавых труб в уборной, – сгибает ноги в коленях, борясь со смущением, освобождается от штанов и трусов. Холодные пальцы кутаются в жёсткие кудряшки на лобке, через чащу сомнений сползают на теплую поддатливую плоть. Жетский матрас поверх панцирной клети никогда не подарит уют и не спрячет, утопив в своём беспокойстве. Прекрасный восторг пробивается сквозь слезы. Женщина осклабилась, хватая, сжимая грудь. Первое прикосновения за долгое время затмевает подобострастный взгляд, лопнувшая труба где-то снова заливает пол. Рина кусает пальцы, не желая продолжать, когда процесс уже запущен, и ей не обмануть себя. Пускай. Она еще жива. Теперь ради единственного верного воплощения свободы. И она боязливо прикасается к клитору, прикрывает глаза, становясь столь красивой, какой не может увидеть себя.

Распускается мерцающий комок цветущих вспышкок, разрастается вглубь от каждого поверхностного вдоха. Вздымается тощая грудь, выталкивает ребра прочь. Правая рука женщины прижимается к промежности, пальцы нагло распихивают ставшие склизкими половые губы, снова обнажая беззащитную пульсацию. Нет, так больно. Рина делает иначе: зажимает только капюшон клитора между пальцами и осторожно трёт. Ее бёдра разведены в напряжении, за удовольствием осталось слишком мало. Себя являют образы, Рина пытается вытеснить их, замерев на мгновение, но сухой веткой застывает рука, уперевшись в бесплотное видение. Она кричит, еще не понимая, что есть конец.

Поймет ли Чернобог? Она знала, что поймёт, закрывая мокрые глаза и улыбаясь, наверное, впервые за цикл: “Спокойной ночи, милый”.

Подписаться
Уведомление о
0 Комментарий
Inline Feedbacks
View all comments