Учитель

Стены коридора на две трети выкрашены синей краской, а верхняя часть и потолок
побелены. Синий – мой любимый цвет, но кажется, что я иду по бесконечному туалету.
В детстве стены покрывали огромные монументальные картины-репродукции.
Границы пространства стирались. Дети легко запоминали путь домой. Дорога в школу
или на работу была путешествием.
Художник умер. Картины облупились. Сначала закрасили желтым, потом зеленым,
теперь синим.
За спиной топанье и сопение. Меня нагоняет грузный широкоплечий детина. Саша
Птеровский. Здоровается по имени-отчеству, спрашивает о здоровье.
С утра у меня болела голова, ныло правое плечо, хрустело в шее и заколачивалось
сердце.
Отвечаю, что здоровье в порядке. Благодарю за заботу.
Саша еще немного вежливо говорит ни о чем и спешит дальше. Точнее, идет
нормальным шагом. Это я еле ноги волочу.
Странное дело – пока я его учил, Птеровский был тот еще балбес. А теперь вот
здоровается, чего не скажешь о множестве безликих девочек-отличниц.
Людей полон коридор. Я засиделся с тетрадями и попал аккурат в пересменку на
заводе. Шумно, тесно, зато как-то бодрит, не дает впасть в меланхолию.
Вот и моя квартира. С кряхтением переобуваюсь. На днях Дина уговаривала начать
делать зарядку. Может мне еще и курить бросить?
Достаю из сумки книги, выменянные на продовольственные карточки. Паёк у меня
меньше, чем у рабочих, но ем мало, вот и остаются излишки. Дина любит читать,
наверное, это осталось у нее из прошлой жизни.
Она приблудилась еще когда стены в зеленый красили – точнее уже не помню.
Наверное, из соседнего блока. Средних лет, глаза дикие, документов нет, роба на ней
грязная и детский портфель в руках. С оторванными лямками.
Имя Дина я сам придумал. А пока документы выправлял, привык, оставил жить у
себя. О прошлом не спрашиваю – что нового она мне может рассказать?
Подключился к невросети. Комментариев нет. Давно уже ни с кем не спорю,
никого не вразумляю, все, что можно – сказано. Пусть молодые с дураками с «рубятся».
Несколько учеников прислали статьи модного нынче историка. Профиль мой –
разберусь, отвечу.
В разных блоках политику партии трактуют по-разному, а лебезят перед
верхушкой все одинаково. Гнут мою любимую науку в самые непотребные позы. У всех
разные герои и разные злодеи. «Антидюринг» в глаза не видели, а туда же!
Других сообщений нет. Серго по-прежнему не пишет. Неделя прошла, а все
молчит. Даже на отзыв о его стихах не ответил.
Мы с ним познакомились почти сразу, как я начал в школе работать. Ни разу не
виделись лично, хотя его блок не так уж и далеко. Взаимно звали друг друга в гости, но
все никак. Он холост, да и меня Дина не обременяет.
Не скажу, что живу долго, но почти все мои ровесники уже не в этом мире.
Неужели и Серго?
Через других людей не узнать. Нет у меня в тех краях других знакомых.
Прикидываю время. Завтра еще одна учебная смена и выходные. Немного не
хватает. Может отпуска дождаться?
Нет. Если я сейчас отложу, то уже навсегда.
Иду к коридорной, звоню на работу. Прошу три отгула. Директор недовольна –
придется закрывать кучу дыр в расписании. Но если она откажет мне из вредности, то я
из вредности могу уйти на пенсию. А кадры в дефиците.
Побеждает разум, отгулы мои.
Возвращаюсь домой. Дина размачивает концентрат на кухне, поет. Сажусь рядом,
молча слушаю. Она улыбается и продолжает петь. Я забываю про стены, работу и
мелкие болячки.
Дина замолкает. За ужином рассказываю о своем решении.
Опускает глаза, говорит, что будет скучать.
Вспоминаю про новые книги, пытаюсь ими отвлечь. Дина с усилием старается
обрадоваться. Я понимаю – она очень боится. За меня.
Ненавижу свою тухлую интеллигентскую натуру – если уж взялся, то доводи до
конца! Так ведь нет же – теперь я начинаю колебаться…
Утром она, как обычно, проснулась первой. К моему пробуждению готов завтрак и
собран чемодан-тележка. Дина немного занудно перечисляет, где что лежит.
Киваю. Стараюсь не смотреть в глаза. Как же глупо будет, если у Серго просто сеть
барахлит. Зато хоть повидаемся, правда, как бы не оказалось, что мы – совершенно
чужие люди. Но ведь находили же всю прошлую жизнь темы для общения?
На прощание Дина прижимается ко мне, плечи дважды вздрагивают. Отстраняется,
уходит переодеваться – ей пора на смену.
Снова коридор. Суета. У лифта длинная очередь. За сборами забыл покурить, а
здесь нельзя. Достаю книжку, читаю стоя.
Я редко покидаю свой этаж. Непривычно.
Ноги затекли, спина тоже. Наконец захожу в лифт. Едем вниз. Стоя. Книжка так
себе, был бы дома, не стал читать. Еще и шрифт этот мелкий, даже с очками с трудом
разбираю.
Лифт останавливается. Недоумеваю – мне еще на двести уровней ниже.
Двери открываются. Шкафоподобный ликвидатор сообщает о временном
прекращении сообщения. Всем гражданским лицам предписано пройти вдоль
оцепленного пути по коридору в другой лифт.
Ну, хоть ноги размять можно.
Тележка вроде не тяжелая, но мне становится нехорошо. Останавливаюсь,
расстегиваю воротник. Душно.
Кто-то подходит сбоку. Ликвидатор, но форма не серая, а черная с красной
эмблемой «ККУЛ!». В первый раз таких вижу.
Ликвидатор называет меня дедушкой, интересуется самочувствием. Даже через
респиратор слышу, что голос какой-то слишком звонкий. Всматриваюсь в лицо. Точно –
девушка, едва-едва совершеннолетняя. Волосы белые, короткие.
Удивляюсь. Спрашиваю, где здесь можно присесть.
Девушка поправляет висящий за спиной автомат, сообщает по рации, что комсорг
Лагина оказывает помощь гражданскому лицу. Ситуация штатная, замена не требуется.
Она ведет меня в боковой коридор. Здесь пусто, люди эвакуированы. Дальний
конец залит пенобетоном. Зато скамейки есть.
Лагина встает так, чтобы видеть оба коридора.
Мне становится легче, протираю очки. Спрашиваю, что за «ККУЛ!».
«Краснознаменное кадетское училище ликвидаторов», – сообщает Лагина.
Осторожно задаю вопросы, девушка отвечает, строго дозируя информацию.
Они четвертый курс и это их первая войсковая практика. После выпуска кадеты
обычно становятся командирами подразделений ликвидаторов, хотя могут занимать и
другие офицерские должности.
На практике курсантами командует один из преподавателей. Он же оценку ставит
по результатам.
Слушаю внимательно. Для меня поговорить с интересным человеком лучше, чем
на курсы повышения квалификации сходить.
В разговорах проходит время. По коридору с недовольным гомоном следует
очередная партия пассажиров. Лагина рекомендует мне к ним присоединиться.
Неохотно вспоминаю, что нахожусь в пути и время ограничено. Жаль расставаться
с хорошим собеседником. Вижу, что ей тоже, но долг обязывает.
Достаю из чемодана книжку, пишу на обороте свое имя и номер коридорного
телефона. Протягиваю девушке. Лагина благодарит, подарок исчезает в набедренном
подсумке.
С трудом поспеваю за людьми. На ходу оглядываюсь – мне хочется запомнить
внешность этой девушки. Жаль сквозь респиратор лица толком не видно. Вот и с Серго
так – видел его фото, но узнаю ли, когда встретимся? Если встретимся. Может, по
голосу узнаю? Он присылал звуковые записи своих стихов.
Должно быть снова кружится голова – пол под ногами плавно пульсирует.
Прислоняюсь к стене. В моем возрасте путешествие – удовольствие ниже среднего.
Вот еще одна волна… еще… Впереди с хрустящим звуком линолеум вспучивается,
рвется. Видны куски железобетона вперемешку с чем-то серым. Короткие толстые
щупальца хватают несколько человек. Остальные с воплями бегут к лифту.
А я отстал, отрезан.
Пячусь. Подбегают двое кадетов. Вскидывают оружие, но не решаются стрелять –
схваченные гражданские еще живы.
Пролом увеличивается. Спотыкаюсь о тележку, едва не падаю. Завороженно
смотрю на нечто, заполняющее коридор. Кадет с автоматом начинается стрелять, его
товарищ с огнеметом медлит.
С той стороны раздаются отрывистые команды и тоже выстрелы.
Щупальца хватают обоих кадетов. Первого – с автоматом – сразу уволакивает вниз,
второй увязает по пояс, пытается высвободиться. С головы слетает респиратор, вижу
лицо – подростковое, нежное. Рот распахнут в крике. Ничего не слышу.
Меня грубо отшвыривает в сторону, в боковое ответвление.
Вижу Лагину. Комсорг остается в коридоре. Дает длинную очередь и тоже
прячется рядом со мной.
Ничего не понимаю, лежу. Девушка что-то сердито говорит. Руки одна за другой
достают из подсумков две красные гранаты. Выдергивает кольца, закатывает гранаты за
угол.
Вспыхивает. Зарево точно от пожара. Догадываюсь, что горят не столько гранаты,
сколько жидкость из бака огнемета.
Пол трясется еще сильнее. В проем вползают пылающие щупальца.
С механической четкостью комсорг перезаряжает автомат. Командует мне бежать в
дальний конец коридора.
Устремляюсь в указанном направлении. Пытаюсь перейти на рысь, пульс отдается
в ушах, перед глазами плывет. Эх, так и не покурил.
Задыхаюсь, оборачиваюсь. Лагина короткими очередями бьет по щупальцам,
постоянно перебегает с места на место. Горящее отродье за ней не успевает. Крохотный
черный силуэт мотыльком танцует на фоне оранжевого пламени и смоляного дыма.
Еще бегу, шагов пятьдесят, на большее меня не хватает. Как там девочка?
Поворачиваю голову. Ликвидатор все так методична и точна в движениях.
Щупальца немного отстают, затем с неистовой силой летят вперед. Не поймали, но
зацепили кадета краем мощного сплетения биомассы.
Лагину отбросило. Согнутое тело пролетело по воздуху и покатилось по полу.
Спешу к ней. Плевать на сердце, на одышку, только бы успеть!
Вот она встала. Автомат болтается на ремне. Респиратор сполз набок. Едва ли
девушка что-то видит.
Упала. Сжалась в комочек, корчится от боли.
Подбегаю. Щупальца стали вялыми, но еще ползут.
Бросаю на пол пальто, закатываю на него Лагину. Она вскрикивает. Да знаю я, что
так нельзя, но по-другому не могу!
Тащу ее за собой. Ноги заплетаются, легкие горят. Да провалиться мне, если еще
хоть одну сигарету…
Край пальто выскальзывает из пальцев. Перехватываюсь, но сил уже нет. Сползаю
по стене, оборачиваюсь.
Щупальца лежат неподвижно шагах в тридцати. Больше всего они напоминают
пустые кишки. Только сейчас начинаю замечать, что от них воняет. Отключаюсь.
Больницы не люблю. В старости многие стремятся сюда попасть. Как же – уход,
дармовая еда, общение. А я собираюсь умереть дома, в квартире. Мне Дина лучше всех
медсестер, но ее в послеоперационную палату не пускают.
Пропали мои отгулы. На работе уже знают, что я на больничном.
Наконец разрешают сходить в курилку. Иду просто для смены обстановки.
Внутри уютно шумит вытяжка. Трое мужиков сидят на батарее. Говорят за жизнь.
Знакомлюсь, жму руки. Предлагают сигарету.
Отказываюсь, говорю, что бросил, но по людям соскучился. У меня в палате все
какие-то полукоматозные, словом не с кем перекинуться. Один мужик пристально
смотрит на меня. Вроде без угрозы, но неприятно.
Отвечаю вопросительным взглядом. Мужик шевелит челюстью, будто жует, а
потом начинает стихи читать. Мать моя женщина – Серго!
Трепались часа два без передыху. Оказывается, Серго камни из почек вырезали, а в
больнице в нейронет не выйти. Пришла злая санитарка. Под угрозой швабры мы
разошлись по палатам. Завтра снова увидимся.
Прошел цикл. Все еще не курю. Дина перестала вскрикивать во сне –
переволновалась за меня. Календарный план по урокам я почти нагнал. Жду теперь
Серго в гости.
Зовет коридорная. Звонок мне. Беру трубку.
Нежный голос интересуется: «Вы помните комсорга Лагину?»
Отвечаю, что, разумеется, узнаю ее. Девушка расспрашивает меня и рассказывает
сама – про госпиталь и долгое лечение. Практику ей зачли на «отлично».
Время звонка истекает. На прощание желаю удачи и скорейшего выздоровления
комсоргу Лагиной.
Она отвечает: «Зовите меня просто – Аня».

Подписаться
Уведомление о
0 Комментарий
Inline Feedbacks
View all comments