В красках

На этаже завершился самосбор. Звериная часть меня чует это до того, как стихнет
сирена и перестанет гореть красная тревожная лампа.
Разум проясняется, стихает зов. Теперь я снова человек. И я хочу есть.
Свет не зажигаю, хотя квартира темнее совести завхоза. Доверяясь чувству
пространства бреду к холодильнику.
До помутнения в нем лежало килограмма полтора мяса. А сейчас пусто как в
голове блочного парторга.
Захлопываю дверцу. Слушаю объявление по громкой связи о начале ликвидации
последствий самосбора. Минимум сутки в коридор не выйти.
Лады, не мясом единым… Захожу в невросеть. Мониторю.
Моя задача, чтобы сервер и сеть не падали. Тружусь на дому, не считая авралов в
административном курятнике, на службу хожу только за продталонами.
Сообщение от Лехи Эникеева. Парень глупый, но беззлобный. По конторскому
статусу мы равны, хотя обычно бегает он, а думаю я. Всех все устраивает.
Отсылаю Лехе инструкцию к действию и заваливаюсь дрыхнуть.
Просыпаюсь от голодного рыка в животе. Смотрю на часы. Рано, блин.
Примерно час мечусь по квартире. Хорошо людям, они могут концентрат есть, а
меня с него адски полощет.
Без веры в чудо смотрю в глазок. Мать честная! Ликвидаторов нет, соседей нет.
Только три вечноживые бабки в углу сидят да ремонтники по коридору снуют.
С усталым видом честного человека выхожу наружу и без спешки бреду на
верхний этаж.
Здесь чище, лампочки почти все на месте и даже сквозь грязь можно определить
цвет линолеума.
С одной стороны, в нашем блоке настолько хреново, что хронически подселяют
новых жильцов, взамен разбежавшихся.
С другой – молодежи мало, никто не бузит. Старые алкаши тихо помирают. Всякая
тварь имеет здесь тихое пристанище. И изменённый, вроде меня, и культист, вроде
Симеона, к которому я иду.
Чернобожники мимикрируют под приличных, от того и порядок какой-никакой
блюдут. На партсобрания ходят. Главблоку всегда аплодируют. Сдают
ликвидаторам тунеядцев.
Иногда не сдают, а используют в ритуальных целях. У них после всего остается
прилично мяса, которое они охотно меняют на мои продуктовые карточки.
Хорошо живем, даром, что неблагоустроенно.
Симеон раньше пытался и меня скорраптить, но я заявил, что как искажённый – гораздо
ближе к Чернобогу и предложил в следующий раз вместе со мной по самосбору
прогуляться.
Симеон отказался и даже немного обиделся. Ему и невдомек, что я людей не
убиваю и от соблазнов моей стихии воздерживаюсь. И знал бы кто чего мне это
стоит!
Махнув разгрофленный картон на пять кило свежемороженной плоти, возвращаюсь
обратно.
У лифтов ругань – прибыла свежая партия переселенцев. Поперек прохода тачки,
коробки, потертые чемоданы, подмокшие узлы, слюнявые дети, помятые взрослые.
И вся эта масса, утрамбованная дюжиной пересадок, тут же начинает распадаться
на отдельные семьи.
Ну, все – этажу на время апокалиптец, а там, через пару самосборов население
утрясется, отсортируется. Кто пободрее – сбежит, прочие останутся догнивать со
старожилами.
Пытаюсь протиснуться к своей квартире. Война войной, а у меня скоро мясо в
сумке оттает.
Чую – кто-то меня по плечу хлопает и молодым человеком ласково называет.
Оборачиваюсь с готовым текстом о принципиальной невозможности
использования меня в качестве помощника в переноске чьих-то вещей по причине
моего экзистенциального нигилизма в отношении потенциальных соседей.
Две девушки. Хорошенькие. Стройненькие. Одна – брюнетка с длинными косами,
другая – блондинка с коротким каре. Как раз брюнетка меня и окликнула. Обе
навьючены, вещи только что в зубах не держат.
А я уже давно молоденьких симпатичных девушек даже просто не видел.
Эх, лишь бы мясо не потекло! Вешаю за плечо рюкзак черненькой, в свободную
руку беру узел беленькой. Движемся вместе с толпой.
Брюнетка назвалась Лейка – сокращение от Лены Кайсиной. Светлая
представилась Верой.
Как назло девушек поселили в самой дыре через четыре рекреации от меня.
Лена не умолкает ни на минуту. Говорит, что они художницы, направлены с
партийный заданием украшать и облагораживать наш блок. Они из разных училищ,
но трудиться будут вместе. И вообще – я часом рисовать не умею? А не хочу
научиться?
С дрожью вспоминаю уроки ИЗО в школе, свои хронически-перемазанные
акварельные краски, слипшиеся кисточки…
Смотрю в искрящиеся энтузиазмом прекрасные глаза Лейки…
Разумеется, я хочу научиться рисовать! И, да, в блоке давно пора навести порядок!
Вера сосредоточенно пыхтит. Какая-то она грустная.
Лена сообщает, что подруга неудачно упала на волейболе и сломала два ребра.
Вроде бы уже все срослось, но боль осталась.
Мне становится немного стыдно. Но отращивать третью руку все равно не буду.
Люди не поймут.
Вот и заветная дверь.
Девочки заверяют, что дальше сами справятся. Лена чмокнула меня в щеку, Вера
устало сказала спасибо.
Пора уходить, Лейка на меня смотрит и молчит. Тоже мнусь и туплю.
Наконец, Вера говорит, мол, приходи вечером – чая попьем, в карты поиграем.
Иду по коридору. Нет, лечу! Переетить твою мать! Как же хорошо!
Аж по ноге потекло! Потекло…
Мое счастье, что в коридоре переполох и всем пофиг на мужика, рассекающего с
мокрой сумкой.
Дома на меня накатило. И что я привязался к этим двум сикилявкам?
Да, они через полцикла исчезнут в ужасе. Да и чего я от них хочу? Я ж изменённый, мне
себя проявлять никак нельзя.
У Веры морда кирпичом. А Лейка вообще дура болтливая.
Все! Нафиг их обеих!..
Надо побриться, почистить зубы, переодеться и в душ сходить.
Мельком глянул в комп. У Эникеева завал, но мне сейчас тотально не до него.
К вечеру меня бы начальство не узнало. Да что начальство – все три коридорных
бабки приняли за приезжего.
Чтоб не с пустыми руками идти, достал духи «Красный Хрущ», которыми когда-то
премировали за пять циклов бесперебойной работы. Думал уже на протирание
клавы и монитора пустить, а смотри-ка – пригодились!
На стук девчонки сообщают, мол, дверь не заперта. Удивляюсь – они по ходу с
другой планеты, но вхожу.
В страшных историях такие походы к миленьким девочкам плохо заканчиваются.
Но я-то знаю, кто здесь монстр.
В квартире уже уютно. На старой мебели ни пылинки, ободранные обои
занавешены плакатами, картинами и просто чем-то красивым с рюшечками.
Лейка в халатике лежит поперек кровати, рядом разложены вещи. Вера в
спортивном костюме сидит на табуретке, постель заправлена ровно, как аэродром.
На подушке ни вмятинки.
Хочется на это плюхнуться и растрепать.
Чай вкусный. От концентрата воздерживаюсь. Духи девочки договорились
пользовать сообща.
Достали карты. Лена волнуется – азартные игры партией не одобряются. Вера
блефует, мухлюет, но, не видя за столом соперников, после третьей победы
начинает играть честно.
Даже пару раз позволяет бестолковой Лейке выиграть. Кайсина шутит, подбивает
нас спеть. Поем пионерские костровые. Не знаю, что значит «костровые», но у
девушек замечательные голоса.
Лена просит рассказать анекдот. Я приличных не знаю, вспоминаю что-то из
вычитанных в сети.
Лена краснеет. Вера усмехается и тоже рассказывает. Смешно. Лена краснеет еще
сильнее.
А беленькая свой парень! Замечаю, что при всей стройности и внешней хрупкости,
есть в ней совсем не девичий стержень.
А Лейка нежная, мягенькая… аппетитная в обоих смыслах.
Ухожу под утро. Им скоро на работу, с начальством знакомиться. А я, как
истинный «свободный художник» – завалюсь на боковую.
В следующий вечер случился облом. Ячейка девчонок чуть не лопалась от ребятни.
И все рисовали. Синюю чашку на желтом подносе. Акварелью. Матерей их так!
Усадили и меня. Ох, здравствуй, детство золотое!
После всего сравнили работы. Так меня уже давно не унижали.
Дети хихикают. Вера старается быть серьезной. Лена утешает.
Сделал веселую мину. Плевался всю дорогу домой.
Неделю не приходил. Вместе с Эникеевым съездили в командировку в соседний
блок.
В качестве премии выбил бежевую шаль. Конторские понимающе
переглядывались, гыгыкали. А парторг даже намекнул, что давно уже пора за
здоровый быт бороться.
Хрен с ними.
В этот раз застаю Лену одну. Говорит, что Вера окончательно поправилась и
теперь еще занимается с ребятами легкой атлетикой.
Радуюсь. Без беленькой лучше.
Достаю шаль. Лейка восхищенно щебечет. Накидываю ей подарок на плечи.
Укутываю. Затихает. Прижимается.
Отстраняюсь. Не приведи бетоноворот, не то нащупает под одеждой.
Показывает карандашный рисунок. На нем я. Ну, почти я – только красивый,
мужественный, взгляд волевой. Всегда таким хотел быть. Хвалю.
Лейка недовольно передергивает плечами. Это рисунок Веры.
У них теперь соцсоревнование – кто меня лучше нарисует. И Лена намерена
победить.
Усаживает меня на табуретку, берется за краски.
Сижу. Шевелиться нельзя. Лена хмурится.
Спрашиваю – нафига рисовать, если я здесь и так почти каждый день бываю?
Девушка поджимает губы. Молчит.
А шаль ей очень идет. Говорю, что даже, если она проиграет, то все равно буду
ее… хм…
Поднимает глаза. Улыбается. Дескать, беленькая правду про меня сказала –
«считает быстро, а понимает медленно».
Слово за мной. А что я ей скажу?
«Мы не можем быть вместе»?
«Давай останемся друзьями»?
«Я – выродок, жру трупы людей»?
Из коридора врывается разгоряченная бегом Вера. Мокрый костюм облепил ее
подтянутую фигуру. Понимаю, что Лена на меня смотрит.
Смущаюсь.
Вера интересуется успехами. Смотрит на рисунок. На нем я – тоже красивый, но
утонченный, иду по коридору.
Хвалит Лейку за владение кистью, но ругает за то, что у окружающих людей лица
даже не намечены.
Лена говорит, что так и задумано – это способ выделить значимость центральной
фигуры в композиции. И вообще в этом рисунке для нее важен только один
персонаж.
Вера категорично заявляет, что стоящие по сторонам тоже люди, личности. Они
могут дополнять или оттенять главного персонажа. Но это полноценные люди.
Впервые вижу Лену злой. Говорит, что рисунок ее частное дело.
Спортсменка категорично заявляет, что частное не может быть выше общего и с
гордым видом уходит в душ.
Лейка шипит что-то про мозгопромытую культистку. На глазах слезы.
Я должен ее поддержать, успокоить. Но у нас нет, и не может быть будущего. Надо
решаться. Собаке один раз хвост отрубают.
Лена подходит ко мне, подает рисунок. Спрашивает, что я думаю.
Смотрю на безупречно застеленную постель Веры. Говорю, что эта белобрысая
зараза права. Пальцы комкают и рвут листок.
Швыряю клочья на пол. Ухожу.
По пути в коридоре прокручиваю все в голове. Бред какой-то.
В квартире не отсидеться. Кажется, я назвал Лене свой адрес.
Дома открываю шкаф. Окидываю взглядом ряды сколымленных на стороне
«пузырей». Беру два. Поднимаюсь к Симеону.
Культисты живут тесно. Давка, душно, но не грязнее, чем у меня.
Просто напиться у них не вариант. Сперва молитва, потом проповедь.
Зато с закусью проблем нет. Все контрабандное, все вкусное.
Мой самогон улетает махом. Симеон со товарищи достают свое. По дедовскому
рецепту настоянное.
Сознание как в шахту лифта ухнуло.
Не знаю, сколько времени прошло, но чувствую – пора, а то, наверное, на работе
уже хватились.
Фиг с ним, что с доски почета снимут, на партсобрании разберут. А вот если в
квартире обыск будет, тогда уже амбец полный.
Переползаю через поверженные алкоголем тела. Поднимаюсь. На часах середина
ночной смены. И по ходу я здесь уже трое суток зависаю. Точнее, начал я у
Симеона, а это явно другое место.
В коридоре ни души. Прохладно. Голова гудит. Присаживаюсь на диванчик.
Никогда столько не пил.
Проходит время. Надо брать себя в руки и вставать.
Подхожу к лестнице. Навстречу поднимаются трое. Одного узнаю – младший брат
Симеона.
Культисты волокут мешок. Внутри кто-то шевелится.
Кто именно? Да без разницы, рацион мой будущий. Но пока оно живое, мне дела
нет.
Останавливаются. Здороваются. Говорят, я тут знатно чудил вчера. Ни хрена не
помню.
Из мешка слышно скуление, писк, мычание.
Голос знакомый. Сердце ѐкнуло.
Спрашиваю – кого поймали, товарищи рыбаки?
Они, мол, девчонку какую-то. Смазливую. Она последние дни все круги по
нижнему этажу нарезала. Нынче, даже ночью.
Вот и попалась.
Прошу развязать мешок.
Брат Симеона качает головой. Говорит, что развязывать они ничего не будут.
Жертва Чернобогу определена.
Предлагаю дюжину «пузырей».
Отмахивается.
Две дюжины.
Не реагирует.
Три! И еще одну через неделю.
Один из культистов говорит, что я совсем больной. Она же их лица видела. Если
отпустят – всех сдаст.
Тьма коридорная! Со звериным рыком рву мешок на себя. Они хватаются за ножи.
У брата Симеона есть пистолет, но не хотят шуметь.
На моих руках сквозь кожу проступает хитин. Взмахом левой ладони как косой
срубаю голову ближайшему противнику. Второго пробиваю насквозь.
Старший стреляет. Больно, но дотягиваюсь. Наискось рассекаю живот. На пол
вываливаются бледно-зеленые петли кишечника.
Вспарываю мешок.
Лена. Связанная.
Рот замотан. Глаза выпучены от ужаса. Видит меня. Пытается уползти. Чуть не
скатывается вниз по лестнице.
Узнает. Снова пытается кричать.
Понимаю, что с ног до головы залит чужой кровью.
Леночка-леечка, что же нам теперь делать?
Снизу слышу топот ног в тяжелых полуботинках. Чуть позвякивает снаряжение.
Бросаюсь вверх. На этаж.
Тоже топот. Далекий, но неотвратимый.
Кричу от досады. Как же все паскудно выходит!
Подпрыгиваю, рву на себя решетку вентиляции. С хрустом ужимаю плечи.
Ползу. Получается скверно. Даром много сил уходит. Но зато ни один
здоровенный ликвидатор в бронежилете с автоматом даже не попытается за мной
последовать.
Ан нет! Кто–то шкрябается. Ползет следом.
Пыхчу, напрягаюсь. Вываливаюсь на другом этаже.
Ноги в руки – бегу!
Блок незнакомый. Кругом срач эпический. Гермы заварены. Людей нет.
Бегу по коридору. Слышу сзади чужое дыхание. Я быстрее, но не сильно.
Стоп! Тупик! Здесь был лифт, а теперь все бетоном залито.
С разбегу бью в преграду обеими ногами.
Куда там! Падаю на пол. Больно. Медленно поднимаюсь. Оборачиваюсь.
Освещение здесь еще хуже, чем у нас в блоке. Лучше бы вообще не было. Может
тогда бы и убежал.
Вижу силуэт преследователя. Стройная спортивная фигурка. Я уже знаю, кто это.
Кричит, чтобы я не двигался. Исцарапанная, оборванная, покрытая грязью Вера
целится в меня из пистолета. Другой рукой держится за бок, с трудом переводит
дыхание.
В глазах ненависть.
Спрашиваю – за что? Я же просто заступился за Лену. Вера, вы же подруги. Да, я
изменённый, но никому зла не желаю. Мне просто не повезло, что я стал таким. Отпусти
меня. Я никогда не вернусь в этот блок. Буду жить тихо в какой-нибудь дыре, как
прежде.
Отвечает, что она не Вера и ее задача – ликвидировать лидера культистов и
организацию в целом. Лену должны были притащить к самому логову, к алтарю.
После этого – штурм.
Да, она рискнула жизнью подруги. Но частное не может быть выше общего.
Ты связан с культистами, и ты их сдашь.
Даже не знаю, почему я не рискнул на нее наброситься. То ли слишком много
решимости было в ее взгляде, то ли слишком мало во мне.
Прибежали взмыленные ликвидаторы. Под дулами автоматов пришлось зайти в
прозрачный бокс из оргстекла, который они собрали на месте.
В боксе меня доставили куда-то вниз. Перебазировали в самую обычную камеру.
Теперь я изолирован вдвойне.
Я оглушен. Я раздавлен. Я меньше, чем ничто.
Дали поспать. Несколько раз приходил следователь. Задавал вопросы.
Я отвечал. Странно. Я ничего и никого не утаивал, не пытался умолчать. Говорил,
говорил, говорил. Верил, что пока даю показания, они не станут меня убивать.
Какое-то время никого не было.
Потом пришли ликвидаторы. Не буду скрывать – от волнения меня стошнило
желчью, потому что с момента ареста давали только концентрат, а есть его
невозможно.
Ликвидаторы накрыли бокс темной материей и долго куда-то везли. Судя по всему,
несколько раз перегружали.
От голода зверь во мне стал побеждать человека. Я бегал по боксу и принюхивался
к запаху плоти, что едва просачивался через воздушные фильтры.
Прежняя жизнь вспоминалась цветными осколками, режуще-острыми, как
прекрасный, но несбывшийся сон.
Слабею. Трясет. Мы куда-то едем. Мы – существа вроде меня. Они воют, рычат,
визжат.
Иногда царапаю оргстекло в одном и том же месте. Щупал пальцами – углубление
едва ли в пару миллиметров.
Снова разгрузка. Везут почти без тряски. Из-под материи пробивается яркий свет.
Стоп. Одна из стенок отъезжает в сторону.
Вижу небольшую комнату. Никогда не видел такой чистоты. Чую запах еды.
Невообразимым усилием воли сдерживаю порыв и медленно перебираюсь на новое
место.
Еда. Мясной бульон в эмалированном тазу. Не человечина.
Пью. Плачу. Хлюпаю. Обидно за себя. Сколько самосборов я терпел, выносил
чудовищные муки зова, старался жить по-людски, чтобы оказаться в клетке и
радоваться просто еде.
На стене появилось изображение. Сначала подумал, что женщина. Нет, тоже
изменённая. Сухотелая нелюдь в белом халате. На бейдже надпись «д.б.н. А.В.
Мазохина».
Черные узкие глаза сверлят меня точно при личном контакте:
«Здравствуй, 5К56. Добро пожаловать в НИИ СЛиЗИ №731»

Подписаться
Уведомление о
0 Комментарий
Inline Feedbacks
View all comments